И, не дожидаясь моего ответа, крепко взяла меня за руку и потащила прочь из зала, игнорируя протестующее:

— Серафима Андреевна, прошу вас… — от растерянного Эраста Дмитриевича.

Но пылкую девицу было не остановить…

* * *

Серафима втащила меня в небольшую, но изумительно уютную комнату, утопающую в мягком свете. Шторы цвета топлёного молока рассеивали свет, отовсюду тянуло теплом и чем-то вкусным. Уют создавали подушки, пушистый ковёр, кресла с меховыми пледами и даже небольшая тахта у камина, в котором потрескивали поленья. Комната казалась изумительной и очень располагала к расслаблению…

— Присаживайтесь, дорогая, — пропела Серафима и хлопнула в ладоши.

Сразу же зашуршали юбки, и в комнату заскользили две проворные служанки с серебряными подносами. На одном стоял фарфоровый чайник, дымящийся молочный чай, тонкие чашки с позолотой и блюдце с лимоном. На втором — целая армия пирожных: с розовым кремом, шоколадной глазурью, воздушные эклеры и печенье с вареньем. У меня глаза загорелись сами собой — такой соблазн!

Тем временем Серафима с восхитительной невозмутимостью уже откусила эклер и зажмурилась от удовольствия. Потом схватила пирожное с клубничной прослойкой и закинула его в рот, словно вовсе не замечая моего напряжения.

Я медленно села на краешек тахты, аккуратно сложила руки на коленях и, преодолевая дикое искушение, сдержанно обратилась к служанке:

— Можно мне, пожалуйста, немного чаю с молоком и… кусочек сухого хлеба?

В комнате повисла тишина.

Серафима с недожёванным пирожным в руке вытаращилась на меня:

— Что вы сейчас сказали?

— Я на диете, — с улыбкой пояснила я. — Худею.

Она уронила пирожное обратно на блюдо и, не веря своим ушам, уставилась мне прямо в глаза:

— И что… это помогает? Правда помогает?! Вы… вы хотите сказать, что можно от этого избавиться? — они пощупала свои бока. — Что всё это — не пожизненно? Не миф, не легенда, не утешения от жалостливых матушек?

Я улыбнулась шире и чуть наклонилась вперёд:

— Да. Безусловно. Если хотите… я могу вас научить.

Серафима застыла с открытым ртом, как будто я только что предложила ей волшебный ключ от потаённой двери, а потом схватила меня за руку и воскликнула:

— Научите. Я… я сделаю всё, что скажете!

Я кивнула на царство пирожных.

— В первую очередь придется избавиться от этого…

Серафима побледнела и сделалась безумно несчастной…

Я едва коснулась её ладони в ответ — мягкой, тёплой, чуть дрожащей — и увидела, как за яркой бравадой и громким голосом скрывается тонкая, ранимая душа. Та, что слишком долго пряталась за оборками, пирожными и громким смехом, чтобы не показать свою боль.

— Начнём с простого, — мягко произнесла я, не отпуская её руки. — Вам не нужно голодать или истязать себя. Главное — понять, для чего всё это. Не ради бала. Не ради платьев и чужого одобрения. Ради себя. Ради своего здоровья.

Серафима опустила глаза, всматриваясь в чай, словно ища в нём ответ. И вдруг заговорила, на удивление тихо, почти шёпотом:

— Всю жизнь я играла роль. Все вокруг привыкли, что я весёлая, шумная, никого не боюсь, ем, что хочу, и смеюсь громче всех. А внутри… пусто. Бывает, просыпаюсь и думаю: а вдруг можно очнуться в другом теле? Где руки — не как тесто, и шея не похожа на подушку…

Я слушала молча. Иногда — это лучшее, что можно сделать.

— Я пыталась худеть, — продолжила она с кривой усмешкой. — Один день держусь, а потом служанка приносит булки с ванилью, и я будто забываю, чего хотела. Потому что князь-батюшка меня угостил, например.

А сдерживаться я не могу. Потому что… зачем? Всё равно не получится. Люди смеются. Или — что хуже — начинают жалеть. Так жалеть, что хочется исчезнуть.

— У вас получится, — твёрдо сказала я. — Потому что вы уже хотите. А если хотите — значит, сможете. Главное — не быть к себе жестокой. Всё, что было — позади. Завтрашнее утро — наш новый отсчёт.

Серафима подняла на меня глаза. В них светились одновременно недоверие и надежда. Надежда побеждала.

— Что же мне делать?

— Начнём с режима. Регулярное питание. Простое, без крайностей. Добавим движения — прогулки, лёгкую гимнастику. И самое главное: не вините себя. Это путь не к наказанию, а к свободе. Цель — не размер платья. Цель — здоровье, лёгкость, жизнь.

Она кивала, как ученица, впитывая каждое слово. А потом — чуть задержалась взглядом.

— А вам… удалось стать стройнее?

Я кивнула спокойно.

— Удалось. Но главное — я стала здоровее. Слышите? Пусть нашей целью будет, в первую очередь, здоровье!

— Боже… вы чудо! — всхлипнула Серафима, утирая уголок глаза. — Я вам верю! Хоть и знакомы мы всего ничего, но верю каждому вашему слову. Прошу вас… поживите у меня немного. Мне так давно хотелось поговорить с кем-то по душам…

Я задумалась. А что? Я девушка свободная. Думаю, Алексеюшка только облегчённо выдохнет…

Глава 25. Птичка упорхнула…

Карета покатила по мостовой. Мы сидели молча уже несколько минут. Мы — это я и настырный Виталий, черт бы его побрал. Отвязаться от него не вышло. Молодой человек с приклеенным благодушием на лице лениво рассматривал меня из-под полуопущенных ресниц, будто смакуя каждый момент.

Он настоял сопровождать меня до дома — и я согласилась только потому, что это была его карета.

— Вы сегодня были… удивительны, — наконец произнёс он с мягкой улыбкой. — Не могу решить, что меня поразило больше: ваша выдержка или ваша решимость.

Я чуть повернула голову, не отвечая, но он продолжал:

— И, признаться, я не ожидал, что вы так крепко подружитесь с Серафимой. Обычно княжья племянница держит дистанцию… особенно с теми, кого считает слишком красивыми. — Его голос стал ниже. — Видимо, вы — исключение.

Я сдержанно усмехнулась и отвела взгляд к окну. Льстец!

— Удивительно, что вы при этом продолжаете думать, будто знаете людей, — бросила насмешливо, чтобы немного подрезать ему крылья самоуверенности.

Виталий рассмеялся, не обижаясь.

— А вы — удивительно колкая и остроумная, когда захотите. Хотя, признаться, это даже… волнительно.

Он слегка придвинулся ближе. Воздух между нами стал плотнее. Пальцы Виталия коснулись моего плеча — обнажённого, чуть тронутого прохладой ночи. Я вздрогнула и тут же отстранилась. Не резко — но достаточно, чтобы дать понять: мне это неприятно.

— Простите, — сказал он, совсем не спеша убирать руку. — Я, конечно, не имел ничего…

Я повела плечом, сбрасывая наглую конечность.

Какие хитрые глаза, мягкая речь. Очарование… с примесью хищности. Легко представить, как он шепчет льстивые слова другим. А может он вообще с кем-то поспорил на бокал вина, что сможет "соблазнить невесту Алексея". Да, ему ничего не стоит сыграть любую роль. А я не терплю, когда со мной играют…

— Не трудитесь, Виталий, — произнесла я спокойно, почти сдержанно. — Я умею отличать флирт от настоящего интереса. И у вас настоящего не наблюдается…

Он не смутился — лишь усмехнулся уголком губ и чуть склонил голову.

— А если это и есть настоящий интерес?

— Значит… он довольно странно выражается, — ответила я холодно.

Вместо раздражения он вдруг чуть качнулся ко мне, и глаза молодого человека вспыхнули.

— А я, знаете ли, думаю о вас днём и ночью. Слишком часто, чтобы это можно было игнорировать. Вы заполнили мои мысли, Ирина, и это заставляет меня… чувствовать азарт и нетерпение…

Голос его стал хриплым, манящим, от которого у любой девицы закружилась бы голова. Но я — не любая. Я опытная и трезво мыслящая. Никогда не верила такому типу мужчин.

Молчала. А он будто и не ждал ответа. Когда карета затормозила у дома Алексея, Виталий первым выбрался наружу, галантно подал мне руку. Я приняла её без особого выражения.

— Спокойной ночи, — сказала холодно

— Пожелайте мне ночь любви… — шепнул он вдруг мне на ухо. — И приснитесь мне сегодня, пожалуйста…