— Эта женщина однажды унизила меня. Грубо, без причины. Я этого забыть не могу, и простить тоже. Поэтому я нуждаюсь в вашей помощи.

Егор выпрямился, грудь его раздулась, словно он собрался совершить великий подвиг.

— Вы хотите, чтобы я дал ей понять, где ее место? Я сделаю это ради вас, ради гармонии. Я сам не выношу людей с внешними недостатками. Мы с вами — цвет общества, а такие, как она, его уродуют.

Анастасия едва сдержала усмешку. Каким же он был самодовольным и глупым, этот ничтожный индюк! Его влияние в свете основывалось на количестве отцовских денег, поэтому его терпели, а за глаза называли «уродливой палкой». Он и правда был, как деревянная, высокая, неуклюжая жердь. И он называл себя цветом общества?

Но сейчас Анастасия нуждалась даже в таком ничтожном человеке.

Егор покинул комнату с видом триумфатора. Казалось, он только что получил орден за особые заслуги перед обществом.

Анастасия осталась одна, тихо выдохнула, и губы ее медленно растянулись в холодной расчетливой улыбке.

Да, Ирина великолепно пела, но что толку, если ее можно уничтожить всего одним словом, сказанным в правильный момент? Внешность, как она слышала, ее слабое место. Стоит задеть эту струнку, и девица дрогнет, засомневается, устыдится, а потом и вовсе исчезнет из всех этих вечеров, где царит истинная красота и порядок.

Пусть не смеет соперничать со мной, — подумала Анастасия, — пусть знает свое место.

* * *

Я не особенно готовилась к музыкальному вечеру. Репертуар у меня был вполне приемлемый. Около пятнадцати песен — этого с головой хватало, если учесть, что публика ожидалась не слишком взыскательная. Поэтому я не волновалась никаким образом.

Когда уходила из поместья на это мероприятие, Алексей рвал и метал. Но это не помогло изменить моего решения. Глянул на меня так, будто хотел стереть с лица земли. В том взгляде было всё — от ярости до унижения, от боли до бессильной злобы. Я даже удивилась этому урагану чувств. Но на самом деле мне было всё равно.

На вечере молодежи было немного. Нашлась стайка юных девиц.

Я отметила их присутствие краем глаза. Тонкие, звонкие, нарядные, будто с обложки модного журнала. Мне, конечно, до них было очень далеко. В этом обществе женщины в теле, такие как я, особо и не встречалось. Видимо, тут было принято морить себя голодом до обморочного состояния ради иллюзии утончённости.

Меня это ничуть не смущало. Я знала себе цену. Всё-таки выросла-то я на Земле, а там с этим проще.

К тому же, на мне сегодня было персиковое платье, извлечённое из гардероба Ирины. Оно безумно мне шло. Шёлк струился по коже, как вода. А корсет… Ах, этот корсет! Сдавливал рёбра с такой страстью, будто хотел доказать, что я обязана страдать ради красоты, как все. Именно из-за него я выдержала сутки на фруктах и кефире, чтобы поместиться в амечательное платье.

Поэтому я выдержу этот вечер.

Я спела, кажется, четыре песни. Зал принял тепло, даже кто-то аплодировал. Когда Эраст объявил перерыв, я испытала почти физическое облегчение. Горло болело, спина ломила, а желудок кричал во весь голос.

Я схватила тарелку с фруктами и орехами и поспешила в дальний угол зала, в тихое место, где можно было хотя бы немного отдохнуть.

Но, конечно же, не успела я как следует даже сесть, как рядом появился некто.

— Барышня, — начал странного вида молодой человек, поджав губы так, будто собирался плюнуть мне в лицо.

Нахмурившись, я начала его рассматривать. Высокий, сутулый, как гниловатый тополь, с длинным морщинистым носом, мелкими глазами, прищуренными с подозрением и презрением. Возможно, если бы не выражение лица, он выглядел бы простым, хоть и странноватым парнем. Но вот эта мрачность дико отталкивала.

— Вам не кажется, — продолжил он гнусавым голосом, — что перед тем, как являться в приличное общество, вам следовало бы похудеть?

Я едва не подавилась куском яблока, который еще не успела прожевать. Пыталась понять — он что, шутит? Но в голосе этого петуха не было ни грамма веселья, только море презрения.

— Простите, что вы сказали? — переспросила я хмуро.

Он вскинул острый подбородок повыше, словно возгордился тем, что собирался сказать.

— Я имел в виду, что людям… хм… некрасивым, отталкивающим и откровенно уродливым не место в нашем обществе. Вам, сударыня, следовало бы заняться собой. Вы, видимо, едите, как экзотическое животное. Слон, например. Иначе как объяснить такую необъятность?

Я замерла. Внутри меня всё сжалось до крошечной точки от невероятного ощущения унижения. А потом тут же раздулось и разгорелось, как пламя. Я даже ущипнула себя за руку. Может, это сон?

Нет, не сон. Этот мерзавец стоял передо мной и извергал свои мерзости, совершенно не стесняясь. И что самое дикое — он был абсолютно уверен в своей правоте.

Я медленно поднялась на ноги, тарелку оставила на столике. В душе дико клокотал гнев. Я не могла позволить этому хаму унижать меня.

Сделала шаг вперёд, готовая сказать всё, что думаю, и вдруг за моей спиной раздался странный шум…

Глава 24. Подруга по несчастью…

Вдруг за моей спиной раздался возмущенный девичий голос:

— Ты что себе позволяешь, хам окаянный?!

Я вздрогнула и обернулась. На моего хамоватого обидчика с гневом смотрела молодая женщина — пышнотелая и яркая. Безобразно украшенное рюшами платье розового цвета сидело на ней до смешного нелепо. Однозначно полненьким рюши в таком количестве безусловно противопоказаны, даже если они шибко модные!!!

Фигура у девицы была весьма печального типа — весь лишний вес скапливался на руках и шее, отчего создавалось впечатление грушевидного облака на ножках. Но выражение лица и осанка говорили: ей всё равно. Совсем всё равно, что о ней думают.

Глаза сияли так ярко, что я собралась восхититься…

Музыка оборвалась (в перерывах между моими выступлениями в углу поигрывал небольшой оркестр). Люди стали оглядываться, а кто-то рядом прошептал:

— Это же Серафима! Племянница князя Яромира!

Я посмотрела на толстушку новыми глазами. Значит, очередное исключение из правил? Выходит, глубоко сейчас унижена была не только я? А этот носатый, похоже, попал по полной программе.

— Как ты смеешь! — гремела Серафима, уперев руки в пышные бока. — Ты, худосочное недоразумение, считаешь себя вправе учить женщин, как им выглядеть?! С какой стати ты решил, что имеешь моральное право судить о чьей-либо внешности?

Носатый парень попытался что-то сказать, но Серафима не дала ему и рта раскрыть:

— Ты выглядишь так, будто родился в погребе среди крыс и жаб! У тебя нос, как у журавля, а спина кривая, будто тебя воспитала старая кочерга! И ты мне — ты! — смеешь говорить про красоту?! Да я тебя за один этот взгляд в болото бы макнула, чтоб проветрился!

— Серафима, прошу, успокойтесь… — поспешил к ней Эраст Дмитриевич, от волнения забыв о своей всегдашней благодушной улыбке. Попытался схватить ее пальцы, собираясь то ли поцеловать, то ли пожать.

Но она вырвала руку:

— Этот человек сказал, что таким, как я, не место на подобных вечерах. И вы это стерпите?! Я требую немедленно изгнать этого нахала!

— Да, да, позор! — загудели со всех сторон. — Вон его! Как он смел!

Носатый побледнел как полотно, что-то лепетал в свое оправдание, но Серафима была неудержима. Я едва сдерживала смех — никогда ещё не доводилось видеть, как бумеранг судьбы возвращается настолько быстро и метко!

Под конец нахал пошатнулся, у него затряслись губы. Прежде чем он свалился в притворный или даже настоящий обморок, его увели слуги с глаз долой.

Серафима же резко обернулась ко мне. На её лице уже не было ярости — только сочувствие, почти сестринское и очень трепетное.

— Дорогая незнакомка, — подошла ближе и вдруг обняла, — мне так жаль! Такие слова ранят до глубины сердца, уж я-то знаю! Будьте же выше всего этого, слышите?