Hungry Joe was a throbbing, ragged mass of motile irritability.
Заморыш Джо был просто комком обнаженных нервов.
The steady ticking of a watch in a quiet room crashed like torture against his unshielded brain.
Часы, монотонно тикавшие в тишине палатки, точно молотком, били его по темени.
'Listen, kid,' he explained harshly to Huple very late one evening, 'if you want to live in this tent, you've got to do like I do.
Однажды поздним вечером он раздраженно заявил Хьюплу: - Вот что, малыш, если хочешь жить со мной в одной палатке, тебе придется подчиняться моим правилам.
You've got to roll your wrist watch up in a pair of wool socks every night and keep it on the bottom of your foot locker on the other side of the room.'
Изволь каждый вечер заворачивать свои часы в шерстяные носки и класть их на дно ящика для обуви, который стоит вон у той стенки.
Huple thrust his jaw out defiantly to let Hungry Joe know he couldn't be pushed around and then did exactly as he had been told.
Хьюпл воинственно выдвинул нижнюю челюсть, давая понять, что уступать не намерен, после чего стал делать то, что от него требовал Джо.
Hungry Joe was a jumpy, emaciated wretch with a fleshless face of dingy skin and bone and twitching veins squirming subcutaneously in the blackened hollows behind his eyes like severed sections of snake.
Заморыш Джо был издерганным несчастным существом с костлявой, тощей, землистого цвета физиономией.
It was a desolate, cratered face, sooty with care like an abandoned mining town.
На этом будто закопченном лице с глубоко запавшими глазами и щеками было написано отчаяние, и это лицо чем-то напоминало заброшенный шахтерский поселок.
Hungry Joe ate voraciously, gnawed incessantly at the tips of his fingers, stammered, choked, itched, sweated, salivated, and sprang from spot to spot fanatically with an intricate black camera with which he was always trying to take pictures of naked girls.
Заморыш Джо жадно ел, грыз ногти, заикался, задыхался, чесался, потел, брызгал слюной и метался с места на место, как безумный, со своим фотоаппаратом, постоянно пытаясь снимать обнаженных девиц.
They never came out.
Снимки никогда не получались.
He was always forgetting to put film in the camera or turn on lights or remove the cover from the lens opening.
Он забывал или вставить пленку в аппарат, или снять крышку с объектива, или ему не хватало света.
It wasn't easy persuading naked girls to pose, but Hungry Joe had the knack.
Убедить девушек позировать голышом не так-то просто, но Заморыш Джо знал один хитрый прием.
'Me big man,' he would shout. 'Me big photographer from Life magazine.
- Моя большой люди, - кричал он, - моя большой фотограф из журнала "Лайф"!
Big picture on heap big cover. Si, si, si!
Большой снимок на большой обложка!
Hollywood star.
Звезда Голливуд!
Multi dinero.
Много-много деньги.
Multi divorces.
Много-много разводов.
Multi ficky-fick all day long.'
Много-много шуры-муры целый день.
Few women anywhere could resist such wily cajolery, and prostitutes would spring to their feet eagerly and hurl themselves into whatever fantastic poses he requested for them.
Редкая женщина могла устоять перед таким коварным обольстителем. Проститутки с готовностью шли ему навстречу.
Women killed Hungry Joe.
Женщины доконали Заморыша Джо.
His response to them as sexual beings was one of frenzied worship and idolatry.
Его отношение к ним можно было назвать идолопоклонством.
They were lovely, satisfying, maddening manifestations of the miraculous, instruments of pleasure too powerful to be measured, too keen to be endured, and too exquisite to be intended for employment by base, unworthy man.
В его глазах они были прелестным, умопомрачительным, волшебным инструментом наслаждения - слишком сильного, чтобы его измерить, слишком острого, чтобы вынести, и слишком возвышенного, чтобы о нем мог даже помыслить низкий, недостойный мужчина.
He could interpret their naked presence in his hands only as a cosmic oversight destined to be rectified speedily, and he was driven always to make what carnal use of them he could in the fleeting moment or two he felt he had before Someone caught wise and whisked them away. He could never decide whether to furgle them or photograph them, for he had found it impossible to do both simultaneously. In fact, he was finding it almost impossible to do either, so scrambled were his powers of performance by the compulsive need for haste that invariably possessed him.
Когда перед ним оказывались обнаженные девицы, он никак не мог решить: то ли заключать их в объятия, то ли фотографировать. В результате он не делал ни того, ни другого.
The pictures never came out, and Hungry Joe never got in.
Во всяком случае, снимки никогда не получались.
The odd thing was that in civilian life Hungry Joe really had been a photographer for Life magazine.
Однако самым удивительным было то, что в мирное время Заморыш Джо действительно работал фоторепортером в "Лайфе".
He was a hero now, the biggest hero the Air Force had, Yossarian felt, for he had flown more combat tours of duty than any other hero the Air Force had.
Сейчас он был героем, самым большим, по мнению Йоссариана, героем в рядах военно-воздушных сил, потому что на его счету было больше боевых вылетов, чем у любого другого героя.
He had flown six combat tours of duty.
Он выполнил шесть норм боевых вылетов.
Hungry Joe had finished flying his first combat tour of duty when twenty-five missions were all that were necessary for him to pack his bags, write happy letters home and begin hounding Sergeant Towser humorously for the arrival of the orders rotating him back to the States.
Заморыш Джо выполнил первую норму, когда требовалось всего двадцать пять вылетов, чтобы начать собирать вещички, писать домой жизнерадостные письма и добродушно допекать сержанта Таусера вопросом, не пришел ли приказ об отправке домой, в Штаты.
While he waited, he spent each day shuffling rhythmically around the entrance of the operations tent, making boisterous wisecracks to everybody who came by and jocosely calling Sergeant Towser a lousy son of a bitch every time Sergeant Towser popped out of the orderly room.
В ожидании этого радостного известия он проводил каждый день, околачиваясь возле палатки оперативного отдела, громко отпускал шуточки по адресу каждого проходившего мимо и, улыбаясь, величал паршивым сукиным сыном сержанта Таусера, когда тот выскакивал из дверей штаба.
Hungry Joe had finished flying his first twenty-five missions during the week of the Salerno beachhead, when Yossarian was laid up in the hospital with a burst of clap he had caught on a low-level mission over a Wac in bushes on a supply flight to Marrakech.
