Havermeyer blinked quizzically.

Хавермейер насмешливо сощурился.

' Sties?' he asked.

- Нет ли у тебя муки в глазах? - спросил он.

'No, flies,' he was told.

- Мухи! Есть ли у меня мухи?..

Havermeyer blinked again.

Хэвермейер снова сощурился:

'Flies?'

- Мухи?

' In my eyes.'

- Ну да, у меня в глазах?!

' You must be crazy,' Havermeyer said.

- Ты в своем уме? - спросил Хэвермейер.

'No, I'm not crazy.

- Я-то в своем.

Yossarian's crazy.

Это Йоссариан - сумасшедший.

Just tell me if I've got flies in my eyes or not.

Ты мне только скажи, есть у меня в глазах какие-то мушки или нет.

Go ahead. I can take it.'

Ну давай, я не обижусь.

Havermeyer popped another piece of peanut brittle into his mouth and peered very closely into Appleby's eyes.

Хэвермейер бросил в рот плитку прессованных земляных орешков и пристально всмотрелся в глаза Эпплби.

' I don't see any,' he announced.

- Ничего не вижу, - объявил он.

Appleby heaved an immense sigh of relief.

Эпплби вздохнул с облегчением.

Havermeyer had tiny bits of peanut brittle adhering to his lips, chin and cheeks.

К губам, подбородку щекам Хэвермейера прилипли ореховые крошки.

'You've got peanut brittle crumbs on your face,' Appleby remarked to him.

- У тебя на лице крошки от орехов, - заметил ему Эпплби.

'I'd rather have peanut brittle crumbs on my face than flies in my eyes,' Havermeyer retorted.

- Лучше крошки на лице, чем мушки в глазах, -отпарировал Хэвермейер.

The officers of the other five planes in each flight arrived in trucks for the general briefing that took place thirty minutes later.

Летчики-офицеры остальных пяти самолетов каждого звена прибывали на грузовиках, и полчаса спустя начинался разбор задания.

The three enlisted men in each crew were not briefed at all, but were carried directly out on the airfield to the separate planes in which they were scheduled to fly that day, where they waited around with the ground crew until the officers with whom they had been scheduled to fly swung off the rattling tailgates of the trucks delivering them and it was time to climb aboard and start up.

Члены экипажей из рядового и сержантского составов на разборе не присутствовали. Их доставляли прямо на летное поле, к машинам, на которых они должны были в этот день лететь, а пока они дожидались своих офицеров в обществе наземного обслуживающего экипажа Потом подкатывал грузовик, и офицеры, распахнув лязгающие дверцы заднего борта, спрыгивали на землю. Это значило, что пора садиться в самолеты и заводить моторы.

Engines rolled over disgruntedly on lollipop-shaped hardstands, resisting first, then idling smoothly awhile, and then the planes lumbered around and nosed forward lamely over the pebbled ground like sightless, stupid, crippled things until they taxied into the line at the foot of the landing strip and took off swiftly, one behind the other, in a zooming, rising roar, banking slowly into formation over mottled treetops, and circling the field at even speed until all the flights of six had been formed and then setting course over cerulean water on the first leg of the journey to the target in northern Italy or France.

Моторы работали сначала неохотно, с перебоями, затем глаже, но с ленцой, а потом машины тяжело и неуклюже трогались с места и ползли по покрытой галькой земле, как слепые, глупые, уродливые твари, пока не выстраивались гуськом у начала взлетной полосы. Потом машины быстро взлетали одна за другой, со звенящим нарастающим ревом разворачивались над рябью лесных верхушек и кружили над аэродромом с одинаковой скоростью, затем строились в звенья -по шесть машин в каждом - и ложились на заданный курс. Так начинался первый этап полета к цели, расположенной где-то в северной Италии или во Франции.

The planes gained altitude steadily and were above nine thousand feet by the time they crossed into enemy territory.

Машины постепенно набирали высоту и в момент пересечения линии фронта находились на высоте девять тысяч футов.

One of the surprising things always was the sense of calm and utter silence, broken only by the test rounds fired from the machine guns, by an occasional toneless, terse remark over the intercom, and, at last, by the sobering pronouncement of the bombardier in each plane that they were at the I.P. and about to turn toward the target.

Удивительно, что при этом всегда было ощущение спокойствия. Стояла полнейшая тишина, нарушаемая лишь время от времени пробными пулеметными очередями и бесстрастными короткими замечаниями по переговорному устройству. Наконец раздавалось отрезвляюще четкое сообщение бомбардира, что самолеты находятся в исходной точке и сейчас начнется заход на цель.

There was always sunshine, always a tiny sticking in the throat from the rarefied air.

И всегда в этот момент сияло солнце, и всегда чуть першило в горле от разреженного воздуха.

The B-25s they flew in were stable, dependable, dull-green ships with twin rudders and engines and wide wings.

Б-25, на которых они летали, были устойчивые, надежные, окрашенные в скучный зеленый цвет двухмоторные машины с широко разнесенными крыльями.

Their single fault, from where Yossarian sat as a bombardier, was the tight crawlway separating the bombardier's compartment in the plexiglass nose from the nearest escape hatch.

Их единственный недостаток, с точки зрения Йоссариана, сидевшего на месте бомбардира, заключался в слишком узком лазе, соединяющем кабину в плексигласовой носовой части самолета с ближайшим аварийным люком.

The crawlway was a narrow, square, cold tunnel hollowed out beneath the flight controls, and a large man like Yossarian could squeeze through only with difficulty.

Лаз представлял собой узкий, квадратный, холодный туннель, проходивший под самыми штурвалами. Такой рослый парень, как Йоссариан, едва протискивался через лаз.

A chubby, moon-faced navigator with little reptilian eyes and a pipe like Aarfy's had trouble, too, and Yossarian used to chase him back from the nose as they turned toward the target, now minutes away.

Штурман Аарфи, упитанный круглолицый человек с маленькими, как у ящерицы, глазками, с неизменной трубкой в зубах, тоже пролезал с трудом. Когда до цели оставались считанные минуты, Йоссариан обычно выгонял его из носовой кабины, где они сидели вдвоем.

There was a time of tension then, a time of waiting with nothing to hear and nothing to see and nothing to do but wait as the antiaircraft guns below took aim and made ready to knock them all sprawling into infinite sleep if they could.

После этого наступало напряженное время, время ожидания, когда нечего слушать, не на что смотреть и ничего не остается делать, кроме как ждать, пока зенитные батареи не засекут их и не откроют огонь с недвусмысленным намерением отправить их на тот свет.

The crawlway was Yossarian's lifeline to outside from a plane about to fall, but Yossarian swore at it with seething antagonism, reviled it as an obstacle put there by providence as part of the plot that would destroy him.