Сердце тяжело стучало, стук его, казалось, доносился откуда-то извне. Он понял, что отныне, когда он сядет в кресло зубного врача, или взглянет на хирургические инструменты, или окажется свидетелем автомобильной катастрофы, или услышит крик в ночи, сердце его будет так же неистово биться о ребра и он будет ощущать такой же, как теперь, ужасный страх перед смертью.
He would never watch another fist fight without fearing he was going to faint and crack his skull open on the pavement or suffer a fatal heart attack or cerebral hemorrhage.
Он понял, что отныне, когда будет смотреть бокс, в голову ему обязательно полезет мысль о том, что однажды он упадет в обморок на тротуаре и проломит себе голову, или что его ждет неминуемый разрыв сердца и кровоизлияние в мозг.
He wondered if he would ever see his wife again or his three small children.
Он не был уверен, суждено ли ему еще увидеть свою жену и малышей.
He wondered if he ever should see his wife again, now that Captain Black had planted in his mind such strong doubts about the fidelity and character of all women.
"Да и стоит ли, - размышлял он, - вообще возвращаться к жене? - Капитан Блэк посеял в его душе сильные сомнения относительно женской верности и стойкости женского характера.
There were so many other men, he felt, who could prove more satisfying to her sexually.
И впрямь ведь, думал капеллан, существует множество других мужчин, которые с половой точки зрения больше бы устроили его жену.
When he thought of death now, he always thought of his wife, and when he thought of his wife he always thought of losing her.
Теперь, когда он задумывался о смерти, он всегда думал о жене, а когда он думал о жене, всегда боялся потерять ее.
In another minute the chaplain felt strong enough to rise and walk with glum reluctance to the tent next door for Sergeant Whitcomb.
Наконец капеллан собрался с силами, угрюмо насупился и заставил себя зайти в соседнюю палатку за сержантом Уиткомом.
They drove in Sergeant Whitcomb's jeep.
Они отправились на аэродром в сержантовом джипе.
The chaplain made fists of his hands to keep them from shaking as they lay in his lap.
Чтобы не дрожали руки, капеллан сжал кулаки и положил их на колени.
He ground his teeth together and tried not to hear as Sergeant Whitcomb chirruped exultantly over the tragic event. Twelve men killed meant twelve more form letters of condolence that could be mailed in one bunch to the next of kin over Colonel Cathcart's signature, giving Sergeant Whitcomb hope of getting an article on Colonel Cathcart into The Saturday Evening Post in time for Easter.
Он стиснул зубы, стараясь не слушать, как сержант Уитком радостно щебечет по поводу трагического происшествия: двенадцать убитых означали еще двенадцать официальных, за подписью полковника Кэткарта, писем соболезнования ближайшим родственникам погибших. А это давало сержанту Уиткому основание надеяться, что на пасху в "Сатердэй ивнинг пост" появится наконец статья, посвященная полковнику Кэткарту.
At the field a heavy silence prevailed, overpowering motion like a ruthless, insensate spell holding in thrall the only beings who might break it.
Над летным полем стояла тяжкая, давящая тишина, точно некий волшебник околдовал и безжалостно сковал все вокруг.
The chaplain was in awe.
Благоговейный ужас объял капеллана.
He had never beheld such a great, appalling stillness before.
Такой огромной, пугающей тишины капеллан еще никогда не ощущал.
Almost two hundred tired, gaunt, downcast men stood holding their parachute packs in a somber and unstirring crowd outside the briefing room, their faces staring blankly in different angles of stunned dejection.
Почти двести человек, усталых, исхудалых, с растерянным и унылым видом, стояли с парашютными ранцами у инструкторской мрачной, недвижимой толпой.
They seemed unwilling to go, unable to move.
Казалось, они не желают, да и не могут сдвинуться с места.
The chaplain was acutely conscious of the faint noise his footsteps made as he approached.
Капеллан отчетливо слышал слабое поскрипывание песка под своими каблуками.
His eyes searched hurriedly, frantically, through the immobile maze of limp figures.
Глаза его метались по застывшему скопищу поникших фигур.
He spied Yossarian finally with a feeling of immense joy, and then his mouth gaped open slowly in unbearable horror as he noted Yossarian's vivid, beaten, grimy look of deep, drugged despair.
Тут он заметил Йоссариана и безмерно обрадовался, но тут же застыл, пораженный мрачным, пришибленным видом Йоссариана, глубоким отчаянием, которое он прочитал в его остановившихся, точно подернутых наркотической дремой глазах.
He understood at once, recoiling in pain from the realization and shaking his head with a protesting and imploring grimace, that Nately was dead.
И тогда капеллан понял, что Нейтли действительно мертв.
The knowledge struck him with a numbing shock. A sob broke from him.
Пытаясь избавиться от этой мысли, он протестующе замотал головой, на лице его отразилась мука, и всего его как будто парализовало.
The blood drained from his legs, and he thought he was going to drop.
Ноги оледенели, и он почувствовал, что сейчас рухнет наземь.
Nately was dead.
Нейтли - мертв.
All hope that he was mistaken was washed away by the sound of Nately's name emerging with recurring clarity now from the almost inaudible babble of murmuring voices that he was suddenly aware of for the first time.
Все надежды на то, что это ложный слух, пошли прахом. Только теперь он впервые различил едва слышимое бормотание толпы, непрестанно и четко повторявшей имя Нейтли.
Nately was dead: the boy had been killed.
Нейтли мертв - мальчика убили.
A whimpering sound rose in the chaplain's throat, and his jaw began to quiver. His eyes filled with tears, and he was crying.
Где-то в горле зарождался скулящий вой, подбородок задрожал, глаза наполнились слезами, капеллан заплакал.
He started toward Yossarian on tiptoe to mourn beside him and share his wordless grief.
На цыпочках он двинулся к Йоссариану, чтобы с ним вместе разделить горе...
At that moment a hand grabbed him roughly around the arm and a brusque voice demanded,
В этот момент чей-то грубый, жесткий голос властно произнес:
' Chaplain Shipman?'
- Капеллан Тэппман?
He turned with surprise to face a stout, pugnacious colonel with a large head and mustache and a smooth, florid skin.
Капеллан удивленно обернулся: перед ним с вызывающим видом стоял кряжистый, усатый, большеголовый полковник с гладкими розовыми щеками. Вид у полковника был весьма задиристый.
He had never seen the man before.
Прежде капеллану не доводилось встречать этого человека.
