' He had no right to scare us that way.'
- Какое он имел право так пугать нас?
Yossarian no longer wanted to kill anyone.
Но Йоссариану уже больше никого не хотелось убивать.
'Let's help Nately first.
- Давай-ка сначала поможем Нейтли.
I think I hurt him at the bottom of the hill.'
Мне кажется, я его основательно покалечил.
But there was no sign of Nately along the path, even though Yossarian located the right spot by the blood on the stones.
Он там, внизу. Но на тропинке Нейтли не оказалось, хотя по крови на камнях Йоссариан точно определил место их схватки.
Nately was not in his tent either, and they did not catch up with him until the next morning when they checked into the hospital as patients after learning he had checked in with a broken nose the night before.
Нейтли не было и в палатке. Они не могли отыскать его до следующего утра, пока не узнали, что Нейтли лежит в госпитале со сломанным носом, и тогда они тоже легли в госпиталь.
Nately beamed in frightened surprise as they padded into the ward in their slippers and robes behind Nurse Cramer and were assigned to their beds.
В первую секунду Нейтли испугался, когда сестра Крэмер ввела в палату его приятелей, облаченных в халаты и шлепанцы, и указала им их кровати.
Nately's nose was in a bulky cast, and he had two black eyes.
На носу у Нейтли красовался толстый гипсовый лубок, а под глазами темнели синяки.
He kept blushing giddily in shy embarrassment and saying he was sorry when Yossarian came over to apologize for hitting him.
Когда Йоссариан подошел к нему, чтобы извиниться за вчерашнее, Нейтли залился стыдливым румянцем и стал смущенно твердить, что очень сожалеет обо всем случившемся.
Yossarian felt terrible; he could hardly bear to look at Nately's battered countenance, even though the sight was so comical he was tempted to guffaw.
Йоссариан чувствовал себя ужасно. Он не мог спокойно смотреть на расквашенную физиономию Нейтли, хотя его друг выглядел настолько комично, что Йоссариан едва удерживался от хохота.
Dunbar was disgusted by their sentimentality, and all three were relieved when Hungry Joe came barging in unexpectedly with his intricate black camera and trumped-up symptoms of appendicitis to be near enough to Yossarian to take pictures of him feeling up Nurse Duckett.
Данбэру стало противно от их нежностей, и все трое испытали облегчение, когда в палату приплелся Заморыш Джо со своей замысловатой фотокамерой и липовыми симптомами аппендицита. Заморыш Джо постарался устроиться поближе к Йоссариану, чтобы запечатлеть на пленке Йоссариана, лезущего под юбку к сестре Даккит.
Like Yossarian, he was soon disappointed.
Но он здорово просчитался, как, впрочем, и сам Йоссариан.
Nurse Duckett had decided to marry a doctor-any doctor, because they all did so well in business-and would not take chances in the vicinity of the man who might someday be her husband.
Сестра Даккит решила выйти замуж за доктора -за любого доктора, поскольку все они неплохо зарабатывали, и поэтому не хотела рисковать своей репутацией.
Hungry Joe was irate and inconsolable until-of all people-the chaplain was led in wearing a maroon corduroy bathrobe, shining like a skinny lighthouse with a radiant grin of self-satisfaction too tremendous to be concealed.
Заморыш Джо рассердился и горевал до тех пор, пока в палату не привели нового больного - кого бы вы думали? - капеллана, обряженного в коричневый бархатный халат.
The chaplain had entered the hospital with a pain in his heart that the doctors thought was gas in his stomach and with an advanced case of Wisconsin shingles.
Капеллан сиял, как медный таз, тщетно пытаясь согнать со своего худого лица довольную, лучезарную улыбку. Он попал в госпиталь с жалобами на боль в сердце в связи со скоплением газов в желудке и с тяжелой формой висконсинского лишая.
'What in the world are Wisconsin shingles?' asked Yossarian.
- Что это еще за чертовщина такая -висконсинский лишай? - спросил Йоссариан.
'That's just what the doctors wanted to know!' blurted out the chaplain proudly, and burst into laughter.
- То же самое интересует и докторов! - с гордостью выпалил капеллан и разразился хохотом.
No one had ever seen him so waggish, or so happy.
Никто никогда не видел его таким озорным и таким счастливым.
' There's no such thing as Wisconsin shingles.
- Висконсинского лишая не существует в природе.
Don't you understand?
Неужто вам не ясно?
I lied.
Я наврал.
I made a deal with the doctors.
Я вступил в сделку с докторами.
I promised that I would let them know when my Wisconsin shingles went away if they would promise not to do anything to cure them.
Я им пообещал, что сообщу, когда пройдет мой висконсинский лишай, если они мне пообещают не пытаться его лечить.
I never told a lie before.
А ведь прежде я никогда не лгал.
Isn't it wonderful?'
Ну разве это все не чудесно?
The chaplain had sinned, and it was good.
Капеллан согрешил, но из этого вышло не зло, а добро.
Common sense told him that telling lies and defecting from duty were sins. On the other hand, everyone knew that sin was evil, and that no good could come from evil.
Общепринятая мораль подсказывала ему, что -врать и увиливать от своих обязанностей - это грех, а грех, как всем известно, есть зло. А зло не может породить никакого добра.
But he did feel good; he felt positively marvelous.
И тем не менее капеллан чувствовал себя превосходно, точно он сотворил добро.
Consequently, it followed logically that telling lies and defecting from duty could not be sins.
Следовательно, из этого логически вытекало, что лгать и увиливать от исполнения своих обязанностей - вовсе не грешно.
The chaplain had mastered, in a moment of divine intuition, the handy technique of protective rationalization, and he was exhilarated by his discovery.
В минуту божественного просветления капеллан изобрел спасительную карманную философскую систему. Он был в восторге от своего открытия.
It was miraculous.
Это была воистину чудесная система!
It was almost no trick at all, he saw, to turn vice into virtue and slander into truth, impotence into abstinence, arrogance into humility, plunder into philanthropy, thievery into honor, blasphemy into wisdom, brutality into patriotism, and sadism into justice.
Он обнаружил, что даже без особой ловкости рук можно истолковать порок как добродетель, клевету как истину, импотенцию как воздержание, высокомерие как застенчивость, грабеж как филантропию, жульничество как честность, богохульство как мудрость, жестокость как патриотизм и садизм как справедливость.
Anybody could do it; it required no brains at all. It merely required no character.
