Дон Кихот (стараясь перекричать ветер голосом таким же угасающим, как и сам герой). Голубой свет — это символ расставания.

Санчо Панса (устало, позади него). Да, расставаться грустно.

Дон Кихот. Но голубой цвет — это и символ благородства.

Санчо Панса. Да, кровь-то у благородных голубая.

Дон Кихот. Так что голубой цвет — это символ и расставания, и благородства, а потому старый рыцарь всегда должен носить с собой кусочек голубой ленты… (Шатаясь от усталости, толкает в плечо одного из сидящих в проходе и бормочет извинения.)

Санчо Панса. Да, кусочек голубой ленты.

Дон Кихот. Кусочек выцветшей голубой ленты, он спрятан где-нибудь в остатках его кольчуги или висит на кончике его копья, его непобедимого копья! Для того, чтобы напоминать ему о тех, с кем он уже расстался, и о тех, с кем расставание еще предстоит…

(Санчо бормочет испанское ругательство, означающее экскременты, — и несколько кусков ржавчины падают в проходе на пол. Дон Кихот теперь уже на нижней ступеньке, ведущей на авансцену. Он стоит там, словно во сне. Санчо, бряцая оружием, останавливается позади него.

Мистер Гутмэн, толстый господин в полотняном костюме и шлеме, напоминающем голову питекантропа, с тупым видом выходит на балкон «Сьете Марес». На руке у него сидит и громко кричит белый какаду.)

Гутмэн. Тихо, Аврора.

Дон Кихот. А также напоминать старому рыцарю о той зеленой стране, где он жил, стране, которая была молодостью его души, до того как такие звучные слова, как истина…

Санчо Панса (тяжело дыша). Истина.

Дон Кихот. Доблесть!

Санчо Панса. Доблесть.

Дон Кихот (поднимая копье). Долг!

Санчо Панса. Долг.

Дон Кихот…потеряли смысл. Теперь их бормочут за ужином старые монахи, склонившись над куском холодной баранины!

(Гутмэн делает знак охранникам, которые с красными фонарями с двух сторон идут к просцениуму, где устанавливают черно-белые полосатые закрытые ворота, словно просцениум — это граница. Один из них, держа руку на кобуре, идет по направлению к паре на ступеньках.)

Охранник. Vien aqui!^[17] (Санчо отпрыгивает назад, а Дон Кихот гордо подступает к воротам. Охранник фонарем освещает его длинное и чрезмерно серьезное красное лицо, «обыскивает» — ищет случайно припрятанное оружие, осматривает старый ржавый нож и с презрением отбрасывает его в сторону.) Sus papeles! Sus documentos!^[18]

(Дон Кихот достает из-под подкладки итяпы клочки старой бумаги и мнет их в руках.)

Г у т м э н (нетерпеливо). Кто это?

Охранник. Какая-то старая тыловая крыса по имени Дон Кихот.

Г у т м э н. О, наконец-то! Впустите его.

(Охранник открывает ворота и отходит на террасу покурить. Санчо все еще в стороне. Разговор ведется на авансцене или ступеньках, ведущих в проход.)

Дон Кихот. Вперед!

Санчо Пане а. He-а! Знаю я это место. (Достает смятый пергамент.) Вот оно на карте. Слушайте, что тут написано: «Иди до тех пор, пока не придешь на площадь окруженного стенами города; здесь-то и кончается Правый путь и начинается Камино Реаль. Остановись, — сказано тут, — и поверни назад, путник, ибо источник человечности в этом месте давным-давно уже пересох и…

Дон Кихот (вырывает у него карту и читает дальше).…здесь нет даже птиц, только дикие, но и они приручены и посажены в… (подносит пергамент к самому носу) клетку!»

Санчо Панса (настойчиво). Давайте-ка назад в Ламанчу!

Дон Кихот. Вперед!

Санчо Панса. Пришло время отступить!

Дон Кихот. Время отступить не придет никогда!

Санчо Панса. Я возвращаюсь в Ламанчу! (Бросает рыцарские доспехи в оркестровую яму.)

Дон Кихот. Без меня!

Санчо Панса (торопясь к выходу). С вами или без вас, мой старый неутомимый и утомительный хозяин!

Дон Кихот (умоляюще). Саааааан-чооооооооо!

СанчоПанса {почти у выхода). Я возвращаюсь в Ламааааааааан-чууууууу!

(Санчо Панса исчезает, и голубой луч юпитера гаснет. Охранник вынимает изо рта сигарету и прогуливается по площади. Ветер воет. Гутмэн негромко смеется, а старый рыцарь с несчастным видом выходит на площадь.)

Дон Кихот (осматривая площадь). Один… (К его удивлению, это слово негромко повторяется почти невидимыми людьми, находящимися под лестницей и около городской стены. Дон Кихот опирается на копье и с кривой усмешкой осматривается.) Но если все они, как мне кажется, тоже одиноки, тогда мое собственное одиночество — это непростительный эгоизм. (Вытряхивает пыльное одеяло. Чьи-то руки тянутся к нему, а голоса шепчут: «Спать, спать, спать». Расправляя одеяло.) Да, посплю-ка я немножко. И у этой стены увижу сон… (Мандолина или гитара играет «Соловья Франции».) И в этом сне будет маскарадное шествие, вдруг оживут старые ценности, а может быть, откроются новые. И когда я сброшу с себя путы сна и этого тревожащего душу шествия теней, тогда я выберу себе кого-нибудь из них вместо Санчо… (Сморкается в руку и вытирает ее о край рубашки.) Правда, новых друзей знаешь, конечно, не так хорошо, как старых, но все равно ведь они старые, только внешне чуть-чуть изменились к лучшему или к худшему… О, оставаться в полном одиночестве было бы слишком сильным эгоизмом… (Спотыкаясь, идет вниз по лестнице в оркестровую яму, где под навесами лотков прячется уличный народ. Белый какаду пронзительно кричит.)

Гутмэн. Тихо, Аврора.

Дон Кихот. А завтра в это же самое время — у нас его называют «madrugada»^[19] — красивейшим из всех слов, наряду со словом «alba», что тоже означает «рассвет»… Да, завтра на рассвете я отправлюсь отсюда в дальнейший путь с каким-нибудь новым другом, и этот кусочек голубой ленты будет напоминать мне о тех, с кем я расстался, и о тех, с кем еще предстоит, а также напомнит мне о…

(Под лестницей дико кричит какаду — заворачиваясь в одеяло и как бы одобряя его крик, Дон Кихот кивает.)

Г у т м э н (трепля какаду по гребешку). Тихо, Аврора. Я знаю, что уже утро. (Дневной свет преображает площадь: она постепенно становится серебристой и золотой. Продавцы выходят из-под белых навесов своих лотков. Открывается дверь в фургоне цыганки. В это время на сцене появляется высокий джентльмен, ему за сорок Это Жак Казанова, Вынимая из кармана серебряную табакерку, он идет от «Сьете Марес» к лавке ростовщика. Его костюм, как и все костюмы легендарных персонажей этой пьесы (кроме, может быть, Дон Кихота), в основном, современен, но отдельные черты эпохи, к которой относится герой, должны в нем присутствовать. Так трости, табакерки и, вероятно, парчового жилета в данном случае может быть достаточно, чтобы обозначить столетие. Высоко поднятая ястребиная голова Казановы и его горделивая осанка говорят о том, что, несмотря на постоянно растущее беспокойство, он почти всегда исполнен достоинства.) Утро, а за утром будет день, ха-ха! А теперь я должен спуститься и объявить начало сна старого странника…

(Уходит. В это время из отеля, пошатываясь, выходит старая Прюданс Дювернуа — она словно еще не пробудилась от полуденного сна. Звеня бусами и браслетами, старуха лениво бредет через площадь, держа над собой выцветший зеленый шелковый зонтик; ее мокрые, неровно покрашенные хной волосы выбиваются из-под чудовищной шляпки с увядшими шелковыми розами; она ищет пропавшего пуделя.)

Прюданс. Трике! Трике!

(Из лавки ростовщика выходит Жак. Он сердито засовывает табакерку обратно в карман.)

Ж а к. Да я лучше нищим отдам! Выиграл ее в «фараон» в Летнем дворце, в Царском Селе зимой…

(В лавке хлопает дверь. Жак оглядывается, затем пожимает плечами и быстро идет через площадь.

Старая Прюданс склоняется над грязным серым комком — умирающей у фонтана дворняжкой.)

Прюданс. Трике, о, Трике!

(Сын цыганки Абдалла, хихикая, наблюдает эту сцену.)