Затем я виделся с Наполеоном. «Этот губернатор, — рассказал он, — встречался с Бертраном и высказал ряд предложений, но в такой туманной и загадочной форме, что невозможно было понять, что именно он имел в виду. Всё, о чём он говорит, лишено какой-либо ясности; и когда он неохотно говорит правду, то она вся окутана уловками и оговорками. Он вёл долгие переговоры о Лас-Казе, которые закончил тем, что утверждал, что Лас-Каз не был в тюрьме и никогда там не находился! Это человек, всё существо которого пронизано глупостью и ложью, слегка сдобренной хитростью. Может ли Лас-Каз выходить наружу из дома? Может ли видеться с кем-либо, будь то француз или англичанин, не считая его тюремщиков? Визиты врача в счёт не идут. Может ли он посылать или получать письма, которые не проходят в скрытом виде через руки его тюремщиков? В самом деле, — продолжал Наполеон, — я не знаю, что именно этот человек подразумевает под словами «находиться в тюрьме».

Какой же я был глупец, когда отдался вам в руки, — продолжал он, — у меня было ошибочное представление о вашем национальном характере. Я сам себе создал этакое романтическое представление об англичанах. К этому ещё добавился элемент гордости. Я считал ниже своего достоинства сдаться любому из тех монархов, чьи страны я завоевал и в чьи столицы входил с триумфом; и я решил довериться вам, кого я никогда не побеждал. Я сурово наказан за то хорошее мнение, которое имел о вас, и за то, что полагался на вас, вместо того чтобы сдаться моему тестю или императору Александру, любой из которых относился бы ко мне с величайшим уважением».

Я предположил, что, вполне возможно, Александр мог послать его в Сибирь. «Ничего подобного, — возразил Наполеон, — отложив в сторону другие мотивы, Александр, исходя из политических побуждений и из желания стать популярным, относился бы ко мне как к королю, отдав в моё распоряжение целые дворцы. Кроме того, Александр в своей сущности — щедрый человек, и ему доставляло бы удовольствие принимать меня по-царски; и мой тесть, хотя ему явно недостает ума, всё же он человек религиозный и не способен пойти на преступление или на применение жестоких мер, таких, какие практикуются здесь».

Вместе с г-ном Бакстером я нанёс визит Лас-Казу и его сыну. После этого визита я написал сэру Хадсону Лоу заключение о состоянии здоровья молодого Лас-Каза, закончив его рекомендацией отправить его в Европу для восстановления здоровья. Г-н Бакстер также написал заключение, подобному моему, а также заключение о состоянии здоровья самого графа Лас-Каза, в котором он утверждает, что вследствие того, что у него наблюдается расстройство пищеварения, возможно, смена тропического климата на холодный пошла бы ему на пользу, и что ему предпочтителен климат Европы.

25 декабря. Наполеон пребывает в хорошем настроении. Задавал много вопросов на английском языке, хотя он и произносит слова на французский лад, тем не менее он правильно подбирает их и применяет их в должном значении.

26 декабря. За мной послал сэр Хадсон Лоу. Нашёл его в городе. Он сделал мне замечание по поводу того, что моё заключение о состоянии здоровья молодого Лас-Каза имеет слишком большую политическую окраску: моё мнение должно относиться к тому, что может случится, если он останется в Лонгвуде, а также в заключении просматривается слишком много доброго чувства по отношению к «тем» людям. Я ответил губернатору, что я не мог отделить мою точку зрения от причины его заболевания и что он (губернатор) сам говорил, что если состояние здоровья сына Лас-Каза требует его отправки в Европу, то он (губернатор) не будет препятствовать этому. Сэр Хадсон ответил, что, конечно, он говорил, что если подобная мера абсолютно необходима, то он не будет ей препятствовать.

Затем он заговорил об ограничениях и показал мне письмо, которое, как он сказал, он намерен направить Бертрану. Губернатор попросил меня высказать моё мнение по поводу содержания этого письма. Прочитав письмо, я заявил его превосходительству, что, как я думаю, оно рассчитано на то, чтобы вызвать резкие замечания со стороны Наполеона; поскольку на самом деле оно оставляет нерешенные проблемы почти в том же состоянии, в каком они пребывали раньше, лишь номинально отменив некоторые ограничения. После недолгого раздумья его превосходительство, видимо, пришёл к такому же мнению, заявив, что он вновь вернётся к рассмотрению данного вопроса. В то же время он поручил мне сообщить генералу Бонапарту о том, что будут отменены несколько ограничений, особенно те, которые относятся к его беседам с посторонними лицами; помимо этого, границы Лонгвуда будут расширены и людям будет разрешено свободно посещать его, почти так же, как и во времена адмирала.

Информировал Наполеона о содержании моей беседы с губернатором. Наполеон заявил, что он хочет, чтобы условия его содержания на острове были почти такими же, как и при адмирале, и не более. Наполеон считает правильным и справедливым, если губернатор полагает, что он не должен разрешать посещение Лонгвуда первому попавшемуся на глаза жителю острова или какому-то пассажиру с корабля, бросившего якорь в гавани острова, или группе таких пассажиров или местных жителей; но в то же время он (Наполеон) считает, что большинству уважаемых пассажиров и местных жителей следует разрешать навещать его, а не одному или двум гостям, которых кто-то из губернаторского штаба или сам губернатор выберет по своему усмотрению и направит в Лонгвуд, подобно тому, как надсмотрщик, охраняющий каторжников на галерах, позволяет любопытствующему путешественнику посетить галеру, чтобы собственными глазами узреть знаменитых преступников.

«Если, — продолжал Наполеон, — я встретил человека, с которым мне интересно разговаривать (как, например, адмирал), то мне захочется встретиться с ним снова и, возможно, пригласить его к себе на обед или на завтрак, как это делалось до приезда на остров этого губернатора; поэтому мне хотелось бы, чтобы сначала губернатор послал Бертрану список тех лиц, которым он разрешает наносить нам визит; и после этого Бертран должен иметь право приглашать в Лонгвуд любого из перечисленных в списке губернатора. Я никогда не приму кого-нибудь с пропуском на руках, в котором будет указан день визита, что равносильно тому, чтобы сказать, мол, появляйся именно в этот день и показывай себя.

Я также хочу, чтобы было чётко определено наше положение на острове с тем, чтобы мои люди не подвергались оскорблениям, которые они все терпят или от того, что их держат в полном неведении относительно ограничений, вводимых губернатором, или от того, что часовые неправильно понимают полученные ими указания, или от отданных приказов, предоставляющих часовому возможность действовать по собственному усмотрению, тем самым превращая его в произвольного судью. Мелочные придирки по пустякам и унижения, которые он нас заставляет испытывать, гораздо хуже, чем предъявление серьёзных претензий.

Я готов, — продолжал он, — выслушать предложения о мерах примирения, хотя и не требую их. Но у него нет ни сердца, ни чувств. Он считает, что человек — это та же лошадь, дай ему пучок сена и крышу над головой, и больше ничего не надо для счастья. Его политика сродни политике мелких итальянских государств: писать справедливые законы и обещать, не скупясь, предоставлять видимую свободу, но затем, действуя вкрадчиво, изменять всё и вся. Его политика — это политика вкрадчивых действий».

Я спросил Наполеона, если губернатор даст согласие, а адмирал не будет возражать, то проведёт ли он переговоры с этим офицером на предмет выступления последнего в качестве посредника для того, чтобы найти пути для компромиссных решений. Наполеон ответил: «Охотно. С огромным удовольствием я рассмотрю этот вопрос лично с адмиралом, и я думаю, что мы сможем решить эту проблему за полчаса. Завтра я дам вам знать, отношусь ли я положительно к вопросу о посредничестве. Если да, то вы отправитесь к губернатору и предложите ему это».