His desperate courage was evicted by a great surge of fear. In his weakness, what if the animal attacked him? He drew himself up to his most imposing stature, gripping the knife and staring hard at the bear. The bear advanced clumsily a couple of steps, reared up, and gave vent to a tentative growl. If the man ran, he would run after him; but the man did not run. He was animated now with the courage of fear. He, too, growled, savagely, terribly, voicing the fear that is to life germane and that lies twisted about life's deepest roots.

The bear edged away to one side (медведь отошел бочком в сторону; to edge away — отходить осторожно, бочком), growling menacingly (угрожающе рыча; menace — угроза; опасность; to menace — грозить, запугивать), himself appalled by this mysterious creature (сам напуганный этим таинственным существом) that appeared upright and unafraid (которое оказалось прямоходящим и бесстрашным; upright — вертикальный, прямой; afraid — боящийся). But the man did not move (но человек не двигался). He stood like a statue till the danger was past (он стоял, как статуя, пока не миновала опасность; past — прошлый, минувший; былой, истекший, прошедший), when he yielded to a fit of trembling and sank down into the wet moss (когда он поддался приступу дрожи и опустился в сырой мох).

He pulled himself together and went on (он собрался с духом и продолжил путь), afraid now in a new way (теперь боясь по-новому). It was not the fear that he should die passively from lack of food (это был не страх, что он умрет пассивно от нехватки пищи), but that he should be destroyed violently (а что он будет убит насильственно = насильственным образом; to destroy — разрушать; истреблять, уничтожать; лишать жизни, убивать) before starvation had exhausted the last particle of the endeavor in him that made toward surviving (прежде чем голод израсходует последнюю частицу того стремления в нем, которое толкало его к выживанию; to survive — выжить). There were the wolves (/там/ были волки). Back and forth across the desolation drifted their howls (взад и вперед по пустоши проносились их завывания; to drift — сноситься, смещаться, сдвигаться по ветру, по течению, дрейфовать), weaving the very air into a fabric of menace (сплетая сам воздух в волокно угрозы = соткав из самого воздуха угрозу; to weave a fabric — ткать) that was so tangible that he found himself, arms in the air (которая была так осязаема, что он обнаружил, что /поднял/ руки в воздух), pressing it back from him as it might be the walls of a wind-blown tent (отталкивая ее назад от себя, словно это были стены обдуваемой ветром палатки).

The bear edged away to one side, growling menacingly, himself appalled by this mysterious creature that appeared upright and unafraid. But the man did not move. He stood like a statue till the danger was past, when he yielded to a fit of trembling and sank down into the wet moss.

He pulled himself together and went on, afraid now in a new way. It was not the fear that he should die passively from lack of food, but that he should be destroyed violently before starvation had exhausted the last particle of the endeavor in him that made toward surviving. There were the wolves. Back and forth across the desolation drifted their howls, weaving the very air into a fabric of menace that was so tangible that he found himself, arms in the air, pressing it back from him as it might be the walls of a wind-blown tent.

Now and again the wolves, in packs of two and three, crossed his path (время от времени волки, стаями из двух и трех, пересекали ему путь; path — тропа). But they sheered clear of him (но они обходили его; to sheer — отклоняться от курса; clear of — в стороне, на расстоянии). They were not in sufficient numbers (они были в недостаточных количествах = их было недостаточно), and besides they were hunting the caribou (и, кроме того, они охотились на карибу), which did not battle (которые не сражались), while this strange creature that walked erect might scratch and bite (тогда как это странное существо, которое ходит прямо, может царапаться и кусаться).

In the late afternoon he came upon scattered bones (в конце второй половины дня он наткнулся на разбросанные кости) where the wolves had made a kill (где поохотились волки; to make a kill — охотиться). The debris had been a caribou calf an hour before (останки были олененком карибу /еще/ час назад; debris — осколки, обломки; обрезки; мусор; развалины, руины; calf — теленок; детеныш), squawking and running and very much alive (кричащим, бегающим и очень живым; to squawk — вопить, пронзительно кричать). He contemplated the bones (он разглядывал кости), clean-picked and polished (дочиста обглоданные и отполированные), pink with the cell-life in them which had not yet died (розовые от клеточной жизни в них, которая еще не умерла). Could it possibly be (могло ли быть так) that he might be that ere the day was done (чтобы он оказался тем же, прежде чем закончится день = до исхода дня; done — сделанный; выполненный; законченный)! Such was life, eh (такова жизнь, а)? A vain and fleeting thing (тщетная и мимолетная сущность; vain — напрасный, бесполезный, тщетный; fleeting — быстрый, мимолетный, скоротечный; to fleet — быстро двигаться; торопиться, спешить). It was only life that pained (лишь жизнь причиняла боль; to pain — причинять боль; болеть). There was no hurt in death (в смерти не было боли). To die was to sleep (умереть было = значило заснуть). It meant cessation, rest (это означало оcтановку/прекращение, покой; to mean — значить, означать; cessation — остановка, прекращение). Then why was he not content to die (тогда почему он был не согласен умереть; content — довольный; согласный)?

Now and again the wolves, in packs of two and three, crossed his path. But they sheered clear of him. They were not in sufficient numbers, and besides they were hunting the caribou, which did not battle, while this strange creature that walked erect might scratch and bite.

In the late afternoon he came upon scattered bones where the wolves had made a kill. The debris had been a caribou calf an hour before, squawking and running and very much alive. He contemplated the bones, clean-picked and polished, pink with the cell-life in them which had not yet died. Could it possibly be that he might be that ere the day was done! Such was life, eh? A vain and fleeting thing. It was only life that pained. There was no hurt in death. To die was to sleep. It meant cessation, rest. Then why was he not content to die?

But he did not moralize long (но он не долго морализировал). He was squatting in the moss, a bone in his mouth (он сидел на корточках во мху с костью во рту), sucking at the shreds of life that still dyed it faintly pink (обсасывая кусочки жизни, которые еще окрашивали ее в слабый розовый цвет). The sweet meaty taste, thin and elusive almost as a memory, maddened him (сладкий мясной вкус, слабый и ускользающий, почти как воспоминание, сводил его с ума). He closed his jaws on the bones and crunched (он сомкнул челюсти на костях и захрустел). Sometimes it was the bone that broke (иногда ломалась кость), sometimes his teeth (иногда его зубы). Then he crushed the bones between rocks (потом он раздробил кости между камней), pounded them to a pulp, and swallowed them (растолок их в мягкую массу и проглотил их). He pounded his fingers, too, in his haste (в спешке он разбил и свои пальцы), and yet found a moment in which to feel surprise at the fact (и однако нашел = улучил момент, в который ощутил удивление от того факта = от того) that his fingers did not hurt much when caught under the descending rock (что его пальцам не больно, когда они попадают под опускающийся камень = когда их защемляет падающий камень; to catch — защемить).