Принятые меры дали отличные результаты при отражении новой вылазки, которая, по мысли текинцев, должна была заставить русских отказаться от продолжения осады и уйти. 4 января выступили 12 тысяч защитников крепости. В полной темноте, до восхода луны, внезапно и стремительно они атаковали фронт и оба фланга лагеря. Хотя им во многих местах удалось прорвать довольно редкие цепи солдат, атака везде была отбита с большими потерями для атакующих, которые исчислялись многими сотнями убитых и раненых. Русские же потери на этот раз составили всего 10 убитых, 57 раненых, 11 контуженных. Английский корреспондент (по своей фактической деятельности тайный агент) Холлидей, находившийся в крепости с женой во время осады, доносил в Лондон 4 января: «Мои письма о первых двух вылазках текинцев свидетельствуют перед вами об их необычайно воинственном духе и о торжестве их сокрушительных натисков. Но если вам угодно припомнить, я не предавался иллюзиям и докладывал вам, что без нашей помощи этот дикий народ не устоит против европейского оружия. Предвещания мои сбываются. Вчерашняя вылазка (4 января. — В.М.) покрыла все Теке позором. Русский командующий разгадал тактику неприятеля и отразил хитрость хитростью. На ночь он вывел свои войска из траншей и позволил вылазке приблизиться, в полной темноте, на расстояние десяти шагов. И только когда в воздухе послышались взмахи текинских шашек, раздалось по всем траншеям грозное русское «пли»… Еще несколько мгновений текинцы рвались столкнуться с русской грудью, но свинцовый град был неумолим. Нападавшие образовали пораженную ужасом толпу. Площадь, которую она должна была пробежать, чтобы укрыться за стенами крепости от беспощадного истребления, покрыта и теперь, перед моими глазами, сотнями трупов. Смело утверждаю, что старые фурии, бившие по щекам возвратившихся сыновей своих, поступали несправедливо… Не скрою от вас, они больше не верят нашим обещаниям и даже затрудняют свободу моих личных действий». (Незадолго до штурма Холлидею удалось тайно покинуть крепость, а его неотправленное письмо попало к Скобелеву.)
После 4 января текинцы больше не решались на вылазки. Предупреждению новых попыток помогло применение прожекторов (ламп Шпаковского) и боевых ракет. Но надежду на успех отражения штурма они не потеряли и 6 января отклонили второе предложение Скобелева о капитуляции. На предложение об эвакуации жен и детей из крепости в безопасное место отвечали насмешками. Скобелев решил форсировать штурм. 8-го артиллерия пробила в стене крепости крупную брешь, но осажденные ее самоотверженно заделали. В ночь на 12-е было закончено минирование. Три боевых рукава минной галереи были заряжены 72 пудами пороха.
Штурм был назначен на 7 часов утра 12 января. В выборе этого дня опять сказались суеверия Скобелева. 12-го был понедельник, но и 13-е не пользовалось в армии хорошей репутацией. О принятии решения рассказал в своей книге об экспедиции А.Н.Маслов. Скобелев назначил штурм на 12-е, в понедельник, но так как понедельник тяжелый день, то он приказал в штабе не говорить и не вспоминать, что 12-е приходится на понедельник. Князь Шаховской, главноуполномоченный Красного Креста, узнав об этом, сказал Скобелеву:
— Это ничего, Михаил Дмитриевич… Зато 12 января — Татьянин день и день основания Московского университета…
Таким образом, штурм был назначен в Татьянин день и, как оказалось, вся тяжесть понедельника легла на текинцев, добавлял Маслов.
О ночи перед штурмом рассказывает отрядный врач О.Ф.Гейфельдер:
«На кровати лежал мундир с эполетами, орденами, перчатками и шашкой. Все было приготовлено для следующего дня, как на свадьбу, до последней мелочи, как нельзя лучше и аккуратнее. Скобелев был в хорошем расположении духа, глаза блестели, лицо сияло.
— Так я всегда приготовляюсь к бою, — говорил он, показывая на мундир и другие принадлежности. — А теперь поговорим о чем-нибудь приятном, не о делах, не об окружающем, о чем-нибудь постороннем и интересном; после такого разговора можно хорошо заснуть».
Утром Скобелев предстал перед войсками. Он «…рано встал и явился верхом к войскам, которые уже стояли в полной готовности и боевом строе. Его бодрое, веселое расположение духа распространилось на всех. Мы все с нетерпением ждали движения вперед, ждали решительных действий после долгого ожидания. Весь отряд разделял самоуверенность командующего, все мы были в праздничном настроении…».
Не менее интересно описание О.Ф.Гейфельдером поведения Скобелева во время боя и того влияния, которое он оказывал на войска. «Он сидел спокойно на великолепном коне; его стройная, элегантная фигура виднелась издалека. Глаза следили за движением войск, лицо было неподвижное; иногда только брови сдвигались и его звучный голос перебивал шум битвы и его приказы слышались далеко. Конечно, солдаты с восторгом смотрели на такого командира и… все мы подпадали под влияние его военного энтузиазма и геройской натуры».
Крепость была взята штурмом. В ней был обнаружен захваченный ранее текинцами Шейново, предназначавшийся для подарка английскому генералу, обещавшему прийти с войсками на помощь. В цитадели было найдено неотправленное письмо тайного английского агента Холлидея, из которого становилось понятным подстрекательство англичан. В рапорте о взятии крепости Скобелев отметил их провокационную роль: «Текинцам была обещана помощь Великобритании».
Взятие крепости означало конец войны. Теперь Михаил Дмитриевич был больше всего озабочен умиротворением и успокоением завоеванного края, развитием хозяйства и торговли. Пришло время остановиться на политике Скобелева.
Внимательный читатель обоснованно заметит: мы знакомы с принципами Скобелева по Туркестану. Или теперь появилось что-то новое?
Да, в основе его политика оставалась той же, что и во время губернаторства в Фергане. Но было и новое: во-первых теперь, как начальник экспедиции, Скобелев всецело ее определял и направлял; во-вторых, он созрел не только как полководец, но и как политик, и формулировал политические принципы более четко и последовательно. По взятии Геок-Тепе он указывал: «Наступает время полной равноправности и имущественной обеспеченности для населения, раз признавшего наши законы. По духу нашей среднеазиатской политики париев нет… Чем скорее будет положен в тылу предел военному деспотизму и военному террору, тем выгоднее для русских интересов».
Помимо уже известной нам гуманности, Скобелев выдвинул другой важный политический принцип. Он считал особенно важным завоевание доверия и дружбы простого народа. Заигрывание же с местной верхушкой было, по его мнению, ненужным и даже вредным. В одном из приказов он писал: «В Закаспийском крае чем скорее мы отстанем от вполне ложной системы ласкательства разных казн, ханов и проч. и сблизимся с массой бедного народа, тем лучше для нас… политика наша с 1861 г. в Киргизской степи (казахской. — В.М.), основанная на началах гуманности, уже дает хорошие результаты… вот почему я придаю важность созданию отношений добрых и доверчивых между нами и населением». Привилегии местной феодальной знати, основанные на богатстве, насилии и патриархальных обычаях, согласно политике, проводившейся Скобелевым, должны были уступить место закону, одинаковому как для богатого, так и для бедного туркмена. Это, конечно не значит, что Скобелев не считался с ролью местной знати. Напротив, он учитывал ее силу и авторитет в этом во многом еще патриархальном обществе. Через десять дней после взятия Геок-Тепе он писал начальнику гарнизона крепости А.Ф.Арци-шевскому: «Предлагаю Вам отпустить из Геок-Тепе семейства, которые изберут препровождаемые мною старшины… по прилагаемому списку… Прошу Вас, по возможности, обеспечить оставшиеся еще в нашей власти семейства, не допуская никаких обид. Разрешаю, в случае надобности, расходовать на них из магазина часть… запаса… Признаю необходимым, кроме того, оказывать им медицинскую помощь… Объявите по войскам, что ко мне стали приходить почетные лица с изъявлением покорности… потому всем начальникам не только самим обращаться ласково, но и внушить подчиненным. Подтвердите это войскам, дабы неуместной грубостью кого-либо не обидеть». Прекрасно знавший восточные обычаи, Скобелев предостерегал от первого впечатления, которое мог произвести костюм лица, изъявившего новой власти свою лояльность. На Востоке, указывал он, засаленный и даже рваный халат вовсе не означает бедности и низкого общественного положения.
