Хивинский поход стал определенным этапом в развитии природного военного таланта Скобелева. В течение всего похода он проявлял не только отвагу, но и предусмотрительность, распорядительность, энергию, внимательно вникал в организацию, материальную часть, маршрут, широко и уже умело использовал моральный фактор воздействия на солдат. Добиваясь точного знания местности и ясности ориентировки, он заблаговременно разведывал колодцы, дважды, опережая отряд, захватывал их и удерживал до подхода своих сил. Что же касается лавров, то при его подчиненной должности за ним могли признать лишь определенные заслуги, но не какую-либо роль единоличного характера, тем более не честь взятия города. В 1896 г. в «Русском архиве» была помещена публикация, в которой доказывалось, что эта честь по праву принадлежит генерал-лейтенанту Н.А.Веревкину, наказному атаману Уральского казачьего войска, а не К.П.Кауфману, хотя он и командовал всеми отрядами. Скобелев же, довольный участием в этом славном походе, с точки зрения личных отличий и наград не был полностью удовлетворен. Кроме того, как мы знаем, он дал клятву вернуться в свой полк с Георгиевским крестом, а заработать крест можно было только подвигом. И Скобелев искал случая совершить подвиг или погибнуть. Случай не замедлил представиться, и Скобелев воспользовался им в полной мере.
Маркозова втихомолку и громко обвиняли в том, что не пройденный его колонной путь все же проходим. Чтобы это проверить, нужно было исследовать пространство, которое колонне оставалось пройти до Хивы, нанести на карту местность, обозначить колодцы и запасы воды в них. Начальники предполагали решить эту задачу с помощью значительного отряда пехоты с кавалерией и артиллерией. Скобелев предложил другой план, вызвавшись выполнить задачу один с несколькими провожатыми. Он исходил из того, что цель требовала от разведчиков быстроты и подвижности, которые были недоступны большому отряду, отягощенному орудиями и обозом. Предприятие очень рискованное, но Скобелев полагался на свою счастливую звезду. С тремя всадниками, два из которых были надежными, давно служившими у него туркменами-проводниками, он, в туркменской одежде, на рассвете 4 августа углубился в пустыню. Его не было до 12 августа. Уже исчезала надежда на его возвращение, когда он, наконец, появился, очень утомленный, но с сообщением, что задание выполнено, представив съемку и описание пройденного пути. За время рекогносцировки он прошел в оба конца 600 верст. Оказалось, что первая часть пути (60 верст до Змукшира и 24 до колодцев Чагыл) проходила по твердой глинистой равнине, идти по ней было удобно и можно было вырыть колодцы. Но на следующем этапе длиной 229 верст было всего три пункта с колодцами, путь проходил по высоким барханам, на которые лошади взбирались с большим трудом, а перевозка артиллерии и грузов была невозможна. Переход в 151 версту был совсем безводным. От колодцев Нефес-Кули, куда группа пришла 7 августа, оставалось 40 верст до колодцев Орта-Кую, не дойдя до которых, Марко-зов повернул обратно. Здесь Скобелев встретил двух пастухов, которые рассказали, что к этим колодцам пришли иомуды, бежавшие из Хивинского оазиса, и текинцы. Между ними произошло побоище. Понеся потери, иомуды завалили колодцы и отошли к своему аулу. Было очевидно, что нет смысла идти к заваленным колодцам с риском встретить многочисленные партии текинцев или иомудов, тем более что невозможность преодоления предстоявшего колонне Маркозова пути была доказана и задача разведки выполнена. Во время разведки Скобелев несколько раз был на волосок от гибели. Спасали находчивость проводников и быстрота коней.
Вернувшись, Скобелев доложил результаты и оправдал, таким образом, возвращение красноводской колонны. Кауфман, тщательно проверив факты, поблагодарил команду и наградил всех Георгиевскими крестами. Кавалерская Георгиевская дума большинством голосов признала Скобелева достойным награждения орденом св. Георгия IV степени по статье 315 статута. «Вы исправили в моих глазах свои прежние ошибки, но уважения моего еще не заслужили», — сказал Скобелеву Кауфман (скоро ему придется снять эту оговорку). Мечта Скобелева сбылась.
Это опасное предприятие, «подвиг смелости», как его назвал Мак-Гахан, совершенный Скобелевым в любимой им области разведок и рекогносцировок, уже рисует образ того Скобелева, которого знала и любила вся Россия: отважного, не признающего никаких преград, презирающего смерть и стремящегося только к победе. Замолчать его заслуги было уже невозможно. О его подвигах говорили войска, им было довольно начальство. Мемуаристы, включая на этот раз и Верещагина, писали о его действиях, не скрывая своего восхищения. Но награда возбудила и старых недоброжелателей, находивших всевозможные изъяны в поведении Скобелева.
В хивинской экспедиции Скобелев близко подружился с Мак-Гаханом. Этот корреспондент впоследствии присутствовал на театрах других войн с участием Скобелева, подробно и правдиво освещал в американской и английской прессе военные события, чем способствовал известности Скобелева в этих странах, особенно в Англии. Во время турецкой войны Мак-Гахан, сопровождая русскую армию, дошел с ней до Константинополя и умер в столице Турции от тифа. Скобелев горько оплакивал безвременную смерть своего друга.
Расположение русского офицера Мак-Гахан завоевал своей смелостью, всегда импонировавшей Скобелеву. Когда войска выступили из Хивы в направлении на Оксус (24 августа), Скобелев задержался в городе, чтобы написать донесение Кауфману. В только что взятой чужой столице с ним находилось всего два человека. До выезда он предложил американцу остаться с ним во дворце хана, чтобы потом вместе двинуться вдогонку ушедшим вперед войскам. Несмотря на риск, журналист согласился. В своей книге он рассказывает об этом эпизоде: «Войска выступили около двух часов и к трем часам скрылись из виду, а полковник Скобелев (ошибка, тогда еще подполковник. — В.М.), его два служителя и я, ничтожный остаток победоносной армии, остались одни среди неприятеля. На другой день, рано утром, мы пустились в путь, чтобы присоединиться к войску. Часа три или четыре мы ехали среди цветущих полей и садов оазиса, встречая по пути узбеков, которые кланялись нам почтительно, но видимо радуясь, что последние русские уезжают. Никто не выказал, однако, ни малейшего поползновения оскорбить нас, и наш отряд в четыре человека ехал так же спокойно, как если бы нас была тысяча».
Следствием похода было заключение с хивинским ханом мирного договора, согласно которому он уступал России земли по правому берегу Аму-Дарьи. Над Хивой фактически устанавливался русский протекторат, на нее накладывалась контрибуция (около 2 млн. рублей), уничтожалось рабство.
Приехав после похода в Петербург, Кауфман на сей раз дал боевой деятельности Скобелева высокую оценку и в споре с одним скептиком высказал твердое убеждение, что «Скобелев себя еще покажет». Последовали новые повышения: 22 февраля 1874 г. Михаил Дмитриевич был произведен в полковники, а 17 апреля назначен флигель-адъютантом. Но в службе его наступила новая пауза: по возращении из Средней Азии он был отчислен из полка и оказался не у дел. В Петербурге ему пришлось довольствоваться весьма скромными назначениями. Некоторое время он служил в должности начальника штаба кавалерийской дивизии, которой командовал его отец, Скобелев-первый. После расформирования дивизии Скобелева-второго причислили к главной квартире, что также не могло его удовлетворить. Томясь бездействием, он взял отпуск и отправился отдохнуть в Париж, а оттуда переехал на юг Франции. Здесь его внимание привлекла происходившая по соседству, в Испании, гражданская война между правительственными войсками и сторонниками принца дона Карлоса, стремившимися посадить на испанский престол этого ретрограда, чтобы восстановить средневековые порядки. Политически Скобелев вовсе не сочувствовал карлистам, но его заинтересовал опыт их горной партизанской войны. Регулярная же испанская армия его не интересовала, да она тогда и не имела ничего, заслуживающего заимствования. Мотив поездки очень характерен для Скобелева: «Мне надо было видеть и знать, что такое народная война и как ею руководить при случае».
