Пусто.

На экране появились слова.

Мама: Как ты, Дашенька? Надеюсь, ты ешь, что я принесла!

Итой нахмурился.

Значит, этот предмет не просто отвечал на прикосновения. Он хранил слова. Передавал их на расстоянии. Связывал людей друг с другом без магии, словно в нём был заключён жалкий, но рабочий аналог связующего артефакта.

Любопытно.

Он осторожно провёл пальцем по стеклу, и изображение на экране сменилось. Ещё одно движение — и перед ним открылся ряд символов, изображений и строк. Слишком много сведений для случайной вещи. Слишком много пользы для столь малого предмета.

— Значит, вот как вы храните знания… — едва слышно произнёс он.

Отвращение никуда не делось, но теперь в нём явственно примешивалось другое. Интерес.

Эти люди не владели магией — или, во всяком случае, не владели ею так, как он понимал это слово. И всё же они сумели создать замену. Грубую. Лишённую изящества. Почти варварскую. Но рабочую.

Без маны. Без благословения богов. Без понимания самой природы силы.

И всё же — рабочую.

Эта мысль одновременно раздражала и цепляла.

Если их артефакты не питаются маной, значит, в основе лежит иной вид энергии. И если он разберётся в её природе, поймёт принципы, на которых строится этот мир, то сумеет подчинить себе и это. Власть не всегда рождается из привычной силы. Иногда достаточно понять устройство лучше, чем те, кто в нём живёт.

Итой опустил телефон на одеяло и уставился в потолок.

Мысли быстро начали выстраиваться в чёткий порядок.

Первое — наблюдать.

Мать и брат.

Эти двое были его первым источником сведений и первой угрозой одновременно. Женщина слишком привязана, слишком суетлива, слишком охотно растворяется в собственных чувствах. Таких успокаивать проще всего: достаточно дать им то, чего они жаждут сильнее разума, — надежду. Иллюзию возвращения дочери. Немного покорности, чуть больше усталости во взгляде, несколько правильных слов — и она сама принесёт всё, что ему нужно, уверенная, будто помогает.

С братом всё сложнее.

Саша казался мягким лишь на первый взгляд. В нём не чувствовалось ни воли воина, ни той опасной жёсткости, к которой Итой привык при дворе и на поле боя. Но имелось иное — внимательность. Такие не бросаются вперёд с открытыми клыками. Они смотрят. Сопоставляют. Запоминают. А потому нередко опаснее тех, кто привык шуметь и угрожать в лицо.

Он уже это заметил.

Саша смотрел не просто как брат. Он пытался понять.

Значит, действовать придётся тоньше.

Не отталкивать слишком резко. Не позволять презрению слишком явно проступать сквозь маску. Не ломать образ Даши больше, чем это можно списать на травму, страх и провалы памяти. Давать ровно столько тепла, сколько требуется, чтобы усыпить настороженность. Пусть сами объясняют его холодность последствиями аварии. Пусть сами ищут оправдания. Так даже удобнее.

Пусть думают, что он сломан.

Сломанных жалеют. А тех, кого жалеют, редко считают опасными.

Второе — их технологии.

Телефон.

Маленький артефакт, внутри которого, судя по всему, заключена целая часть этого мира. Связь. Сообщения. Образы. Возможно — знания. Возможно — даже память самой Даши. Если научиться пользоваться им свободно, можно узнать куда больше, чем через расспросы. Значит, придётся попросить помощи. Позже. Так, чтобы это выглядело естественно. Любопытство после пробуждения. Неуверенность. Попытка вспомнить привычные вещи. Всё это можно обратить себе на пользу.

Третье — магия.

При одной только этой мысли Итой медленно сел на кровати, не обращая внимания на тупую тяжесть в теле.

Пока он не чувствовал здесь ничего. Ни знакомых потоков, ни дрожи силы в воздухе, ни следов древних чар, ни присутствия иных рас. Только люди. Только их тесный, шумный, ограниченный мир. Но поверить, что магия исчезла бесследно, он не мог. В мирах такого не бывает. Сила может исказиться. Может угаснуть. Может скрыться под толщей времени, страха или невежества. Но исчезнуть совсем — нет.

Значит, искать нужно там, где слабые прячут непонятое.

В легендах. В суевериях. В слухах. В рассказах о чудесах, которых, по мнению разумных, «не существует».

Даже в Элтаэ многие превращали магию в мистику просто потому, что не были способны понять её природу. Здесь, вероятно, происходило то же самое. Если сила когда-либо касалась этого мира, она непременно оставила после себя след — пусть и искажённый.

И, наконец, главное.

Она.

Женщина из видения.

Голубые глаза. Кровь на губах. Шёпот, который перевернул в нём всё.

— Люблю…

Это слово до сих пор отзывалось внутри чем-то болезненным, почти враждебным и вместе с тем неотвратимым. Всю жизнь он считал подобные чувства слабостью. Презирал тех, кто позволял сердцу лезть туда, где должен править разум. Считал это роскошью глупцов, слишком жалких, чтобы подчинить себя собственной воле.

А теперь сам оказался привязан к одному-единственному образу так крепко, словно в нём сосредоточилась вся ось его новой судьбы.

Это бесило.

Раздражало до ярости.

И не оставляло выбора.

— Ты здесь, — тихо произнёс он в пустоту. — И я найду тебя.

Пальцы сами собой сжались в кулак.

Он не позволит этому видению сбыться. Не позволит ей умереть. Даже если ради этого придётся сломать правила этого мира и заставить его подчиниться.

Стук в дверь заставил его мгновенно сменить выражение лица.

Когда мать вошла в палату с подносом, Итой уже сидел прямо — внешне спокойный, чуть утомлённый, с тем самым выражением лица, которое люди охотно принимали за последствия пережитого. Взгляд он опустил вовремя, скрыв холодную собранность.

— Дашенька, я принесла твой любимый завтрак. Омлет с зеленью, тосты с джемом… тебе нужно набираться сил.

Запах еды ударил в нос резко. Непривычный. Слишком тяжёлый, слишком плотный, слишком человеческий.

Но Итой лишь слабо кивнул и взял вилку.

— Спасибо, мама.

Женщина улыбнулась с такой надеждой, что на миг стала почти жалкой в своей уязвимости.

— Ты выглядишь лучше, милая. Я так переживала… Ты была в коме четырее года. Доктора не знали, очнёшься ли ты вообще.

Кома.

Значит, тело пролежало неподвижно четыре года. Полезная деталь.

— Мне уже лучше, — ответил он спокойно, делая вид, будто сосредоточен на еде.

— Как я могу не беспокоиться? — голос женщины дрогнул. — Ты наша радость, Даша. А теперь смотришь так… будто не на нас. Будто тебя и нет рядом.

Слишком прямое замечание.

Итой внутренне напрягся, но внешне лишь медленно поднял взгляд.

Вот оно. Подозрение ещё не обрело форму, но уже дышало совсем близко.

— Я не всё помню, мама, — тихо произнёс он, позволив голосу чуть дрогнуть. — Всё кажется каким-то… чужим. Мне просто нужно время.

Женщина тут же смягчилась. Потянулась к нему и накрыла его руку своей.

Тепло. Мягкость. Это липкое человеческое участие.

Ему пришлось приложить усилие, чтобы не отдёрнуть руку сразу.

— Конечно, милая. Конечно. Мы подождём, сколько нужно. Главное — говори с нами. Не замыкайся в себе.

«Да, будете», — подумал он. — «И сами принесёте мне всё, что нужно».

Чуть позже пришёл Саша.

Сел у окна. Не слишком близко, не слишком далеко. Будто нарочно показывал: не давлю, но наблюдаю.

Умно.

— Как ты сегодня? — спросил он.

— Лучше, — ответил Итой.

Саша кивнул, но взгляда не отвёл.

— Это хорошо. Только… ты всё равно говоришь как-то иначе.

Итой медленно поднял глаза.

Саша выдержал его взгляд, хотя на миг в лице мужчины мелькнуло напряжение.

— Будто мы тебе чужие, — продолжил он. — Я понимаю, авария, стресс и всё такое. Но ты раньше даже когда злилась, всё равно была… другой.

«Опасный», — холодно отметил Итой.

Не силой.

Наблюдательностью.

— Прости, — сказал он, опуская взгляд. — Мне самой страшно. Иногда кажется, будто всё это происходит не со мной.