— Спасибо тебе, За-Алет, за всё, — искренне сказала я, глядя на свежий холмик земли. — За то, что приняла меня, горе-попаданку. За то, что не побоялась.

Голос прозвучал хрипло. Усталость давила не только на тело.

Попрощавшись, я со стоном выпрямилась и медленно побрела к лачужке. Эта землянка, затерянная в глубине леса, стала мне домом в первый день моего пребывания на Элтаэ и оставалась им все последующие годы.

Душещипательной биографии от меня не ждите. Попав в этот мир и довольно быстро поняв, что обратно не вернусь, я решила прошлую жизнь похоронить вместе со всеми сожалениями. Нового тела мне не выдали, магией моё родное, техногенное, тоже не наградили, а потому приходилось жить с тем, что есть. Хотя, если честно, сейчас я бы не отказалась и от нового тела, и от лишней капли маны, и вообще от любого бонуса судьбы.

Но у судьбы на меня, как обычно, были свои планы.

Пора было собираться в дорогу и очень хорошо подумать, как именно я туда отправлюсь. Одинокая девушка в пути — добыча лёгкая, почти праздничная. Притвориться парнем мне тоже не светило. Не потому, что я бездарна в перевоплощении, а потому, что в этом мире не водилось гномов. Самые низкорослые мужчины здесь были под два метра, женщины лишь немного уступали им в росте. И да, это касалось даже обычных людей.

Почему так вышло — понятия не имею. Но За-Алет уверяла, что для Элтаэ это совершенно нормально.

Сама она, к слову, при всей своей сухости и старости тоже была немаленькой — примерно метр восемьдесят. Поначалу сухонькая старушка такого роста вызывала у меня внутренний диссонанс. Старой ведьме полагалось быть либо сгорбленной каргой, либо маленькой шустрой бабкой с пронзительным взглядом. За-Алет же ломала оба шаблона разом.

И характер у неё был далеко не сахар.

Поняла я это не сразу, а лишь тогда, когда мы начали тесно общаться и я более-менее освоила местную речь. Её саркастические замечания временами вызывали у меня зубовный скрежет, но при этом странным образом задевали что-то своё, родное. Наверное, именно этим она и напоминала дом.

Со своими метр шестьдесят четыре я среди здешнего народа чувствовала себя пигмеем. Первое время, когда из соседней деревушки к старой знахарке приходили люди, я вызывала у них живейший интерес. Но, учитывая, что местного языка я тогда почти не знала, пришлось изображать глухонемую. Взгляды сперва были любопытными, потом жалостливыми, а после и вовсе брезгливыми. Однако со временем все привыкли к тому, что у За-Алет живёт странная внучка-инвалид.

Моя «немота» совершенно не мешала им просить меня что-нибудь подать, принести или подмести. Со временем я и сама привыкла молчать.

Сперва За-Алет везде таскала меня за собой, кроме деревни. Я не спорила и слушалась. Таскала хворост, топила печь, собирала травы, училась сушить коренья и варить настойки. Позже старушка начала понемногу обучать меня знахарскому делу.

Только после первого года совместной жизни она впервые взяла меня в деревню. Сказала, что пора избавляться от акцента и учиться понимать быструю речь. Но даже тогда было видно: делает она это без особой радости.

В то время я не понимала причин её осторожности. Думала, она меня стесняется. Или скрывает. Или просто по старости любит всё драматизировать.

Деревня на первый взгляд не показалась мне чем-то опасным. Люди там были угрюмые, да, но вполне обычные. Перестав считать меня диковинкой, на мои улыбки они начали ворчать и обзывать чем-то вроде полоумной. Но это не мешало им менять настойки За-Алет на яйца, хлеб, молоко или сушёные овощи.

Правда, после пары таких выходов я перестала улыбаться им без нужды.

Лишь позже стало ясно: затворнический образ жизни За-Алет был не капризом и не старческим чудачеством. Она действительно меня защищала. Её дом в лесу, её репутация и моя легенда о глухоте спасали меня от того, чтобы не стать подстилкой для первого встречного.

Когда мы ходили в деревню вместе, она почти не разговаривала со мной и постоянно одёргивала за рукав, если я засматривалась по сторонам. Так что репутация глухонемой прилипла ко мне намертво. Местные всерьёз считали, будто глухота может передаваться, а потому старались лишний раз не подходить близко.

Средневековье, что с него взять. Для человека, выросшего в двадцать первом веке, такое мышление до сих пор казалось диким.

Однажды осенью, на втором году моей жизни у За-Алет, я отправилась в деревню одна — за солью и хлебом. Старушка дала мне записку для местного пекаря, и я, как обычно, шла по привычному маршруту, не особенно интересуясь тем, что творится вокруг.

Толпу у помоста заметила сразу, но значения ей не придала.

Мало ли что там у них опять стряслось.

За-Алет послала меня за делом, а не за впечатлениями.

К пекарне я подошла быстро и постучала. Никто не открыл. Постучала ещё раз. И ещё. Лишь после пятого удара дверь наконец распахнулась, и на пороге возник сам Вар — без жены, что уже было странно.

— Чего тебе, несчастная? — буркнул он, не глядя мне в лицо.

Я молча протянула ему бумажку с запиской.

Последнее время я бывала у него часто, поэтому он, видимо, даже не удосужился рассмотреть, кто именно перед ним стоит. Всё его внимание было приковано к чему-то за моей спиной. Судя по нахмуренным бровям, происходящее ему не нравилось.

— Проходи, раз пришла, — проворчал он, посторонившись. — И дверь на засов закрой.

Я вошла, послушно задвинула засов и с лёгким любопытством осмотрелась. В доме было как-то… непривычно тихо. Жены Вара нигде не наблюдалось. Обычно она мельтешила здесь, как заведённая, а сегодня будто сквозь землю провалилась.

Сам Вар совершенно не вписывался в образ добродушного пекаря. Ни тебе уютного брюшка, ни румяной улыбки, ни мягкого голоса. Коренастый, тяжёлый, с пудовыми руками и лицом человека, которого ещё в детстве серьёзно обидела жизнь. В нашем мире таким обычно рисовали кузнецов в старых мультиках.

Вернувшись из каморки, он вручил мне большую плетёную корзину.

— Вот. Держи.

Я благодарно кивнула.

— Ну хоть засов за собой закрыть додумалась, — опять буркнул он.

Я и бровью не повела. Глухой, как выяснилось, быть иногда очень удобно. Можно игнорировать хамство с кристально чистой совестью.

Однако перед тем как выпустить меня обратно, Вар сам открыл дверь, быстро, почти воровато оглядел двор и лишь потом едва ли не вытолкал меня наружу. Почувствуй себя нашкодившим котёнком.

Даже возмутиться толком не успела. Скорее уже хохотнуть захотелось — до того нелепым было его поведение.

Но смех умер раньше, чем успел родиться.

Стоило мне оказаться за порогом, как толпа у помоста расступилась.

И я увидела.

Одновременно с тем, как за спиной хлопнула дверь, перед глазами встала картина, от которой у меня похолодели руки.

На помосте происходило групповое изнасилование.

И самым страшным было даже не это.

Самым страшным было то, что никто вокруг не возмущался.

Ни одна женщина не визжала от ужаса. Ни один старик не пытался вмешаться. Ни один человек не выглядел потрясённым. Казалось, всё село — от сопляков до седых мужиков — собралось здесь не для того, чтобы остановить происходящее, а чтобы дождаться своей очереди.

Мужчины, стоявшие ближе к помосту, тяжело дышали, переминались, трогали себя через штаны и не скрывали нетерпения. Их было человек пятьдесят, не меньше. Похоже, половина, если не все холостые мужики посёлка.

Мне хватило одного взгляда.

Трёх переплетённых тел на деревянной скамье. Сбившихся движений. Голодных лиц вокруг. И той отвратительной, липкой похоти, что буквально висела в воздухе.

Искать среди них хоть одного здравомыслящего человека мне даже в голову не пришло.

Захотелось только одного — оказаться как можно дальше.

Я развернулась и зашагала прочь, сжимая корзину так, будто от этого зависела моя жизнь.

— Эй ты!

От окрика всё внутри окаменело.

Но я не остановилась.