Книга выплыла из ослабевших пальцев, ее собственное лицо тоже сделалось теплым и скользким от слез. Она разрыдалась так, как не плакала, сколько себя помнила, и рыдания ее заполнили пустоту каюты. Все это время она держала собственную жизнь на привязи, принимая презрение мира и позволяя тому ранить душу. Она рыдала, пока не выбилась из сил, зная, что все доступные ей слезы не вымоют этой печали до остатка.

Но тело наконец стало достаточно легким, чтобы совладать с собственной инерцией; она выбралась из каюты и снова пересекла лестничный колодец. Где–то внизу застрекотал кузнечик. Она осторожно, а затем более громко, постучала по двери каюты Хаима, которая все еще была закрыта, и не получила ответа. Она открыла дверь. Сначала показалось, что каюта пуста, потом Митили разглядела контуры тела Хаима в коконе спального мешка, привязанного страховочными ремнями к койке. Перелетела ближе к его постели. Он был жив, но крепко спал. Хамелеон висел над его головой, зацепившись за хваталку. При виде Митили животное пробудилось, посмотрело на нее одним глазом и стало менять цвет. Прежде бледное, оно частично темнело, а частично светлело, инстинктивно приспосабливаясь к новым условиям. Как и всегда. Два сапога пара, подумала она, снова поглядев на Хаима, но в этой мысли не было горечи.

Снова воспарив в воздух, она рассеянно перехватила рукой поручень и стала наблюдать за спящим. Пока он спит и беззащитен, она вольна следить за ним, сама оставаясь недоступна, и наконец опустить собственный щит. Она почувствовала, что прошлое стало прошлым, за ошибки заплачено, проступки исправлены, насколько вообще это доступно человеку. Она позволяла прошлому смешиваться с настоящим и вытеснять его до такой степени, что места для новой жизни и завтрашнего дня не оставалось вовсе… А кого она карала, кроме себя самой? Зачем? Можно подумать, она недостаточно настрадалась…

О Боже, есть ли среди живых кто–то, кто не испытывает ненависти к себе самой… к себе самому… (поправилась она, взглянув на лицо спящего) пускай и в глубочайшей из глубин сердца? Уж тем мы предаем себя и жертвами становимся измены, что живем… и лишь мы сами можем с этим покончить.

Хаим заворочался во сне на грани пробуждения, напирая на страховочные ремни спального мешка.

— Хаим?

От звука ее голоса он вздрогнул и проснулся. Глаза открылись и невидяще уставились в потолок.

— Хаим…

Он повернул голову. Тело и спальный мешок провернулись за нею. Лицо сохранило бесстрастное выражение. Он посмотрел на девушку, но промолчал. Глаза были окаймлены красным.

— Ты как?

Он скорчил гримасу, но ей или себе, понять Митили не удалось.

— Не знаю.

— А мне лучше стало. — Она потупилась. — Лучше, чем за долгое время, мне кажется.

Неуверенность возвратилась, влача за собой отвращение. И все же уголек понимания продолжал теплиться под пеплом…

Она старательно раздула из него огонь, опасаясь теперь оставаться одна во тьме.

— Я обнаружила запись, которую ты сделал в моей книге.

На его лице медленно проступило удивление.

— Правда?

Он начал вылезать из мешка.

Она кивнула.

— В таком одиночестве кажется, что никто больше… — Она выкрутила руку, которой придерживалась за хваталку.

Он неожиданно рассмеялся мягким смехом.

— Так и есть.

Она позволила губам расслабиться и почувствовала, что начинает улыбаться. Потом подняла свободную руку. Собственное лицо ей казалось каким–то странным: улыбка искажала оставленные слезами припухлости.

— Хаим… Я перестала ненавидеть себя. По крайней мере, избавилась от ненависти, которую чувствовала после Второй.

Он затянул спальный мешок и отделился от кокона.

— Значит ли сие, что и мне также будет позволено прекратить ненавидеть себя?

Она сморгнула.

— Да… да, наверное.

Он поискал в ее глазах подтверждение сказанного. Она без прежнего страха встретила его взгляд. Он выпростался из койки, точно отпущенный на свободу узник.

— Ну что, партнеры?

Он потянулся к ней.

Она кивнула, приняла его руку и пожала. И тут же отпустила, но тепло задержалось на ее ладони.

Хамелеон снялся со своего насеста и начал с большой осторожностью сползать по переборке. Он явно отправился на поиски неуклонно умалявшейся, вечно подвижной своей добычи. Хаим некоторое время наблюдал за ним, затем скрестил руки на груди спальной поддевки и посмотрел в потолок, словно проницая за ним космос.

— И куда же мы теперь отправимся? Куда смотреть, к чему стремиться?

Она резко подергала за хваталку.

— Во блин! Я сейчас не готова ответить.

Она покачала головой.

— Рано или поздно придется ответить, — он расстегнул карманы и сунул туда руки, — и лучше бы сделать это сейчас. Основной Пояс уже перелопатили сверху донизу все, кому не лень. У нас недостаточно припасов, чтобы прочесывать его до тех пор, пока не наткнемся на что–нибудь стоящее. Нужно придумать лучший способ.

— Да, что–то, чего раньше не пробовал никто, или то, чего по каким–то причинам никто не заметил. Вроде той станции на Второй планете, которую использовал Секка–Олефин. — Она развернулась, следуя за его дрейфом к центру каюты. — Хаим, старатель из нас двоих ты; разве тебе ничего в голову не приходит?

— В том–то и дело, Митили, что старатель я довольно посредственный! И мой старик тоже не блистал. Он был неудачник, и даже когда наткнулся на золотую жилу, находка его прикончила. А я не успел перенять и половины его опыта. — Глаза Хаима стали отстраненными. — Впрочем… Кое–что я помню. Я тебе рассказывал, что в самом начале он так и сыпал планами быстрого обогащения. Мне вспоминается один из них, наименее безумный… Та астероидная фабрика Демархии попросту исчезла во время войны. Ее так и не нашли, никаких следов, и решили в итоге, что ее ядерной бомбардировкой вышвырнуло за пределы системы. Но вероятность этого невелика, скала была такая большая, что скорость убегания… А там целый атомный завод. — Он задумчиво хмурился. — Отец говорил, что даже если фабрику вышвырнуло из передовых троянцев — а именно этого и следует ожидать, иначе бы ее там же и обнаружили, — то орбитальные характеристики до некоторой степени сохранились бы. Это означает, что завод носило бы по Поясу около гигасекунды, а потом он должен был бы проявиться снова.

Она тоже нахмурилась в раздумьи.

— Значит, ее либо разнесло на мелкие фрагменты, либо действительно забросило за пределы системы.

— Если не в новую равновесную точку.

— Но за такой короткий промежуток времени для этого потребовалось бы… двойное или новое столкновение, с какой–нибудь другой скалой… — Они переглянулись, и Митили отпустила фантазию в свободный полет.

— Самое вероятное место — одна из точек Лагранжа.

— Да, и, скорее всего, устойчивая…

— Тыльные троянцы, — закончил он. — В таком случае фабрика может оказаться там. Как новенькая.

Он снова поднял голову к потолку, будто ожидая увидеть ее там.

— Как новенькая? — ее лицо дернулось.

Он передернул плечами.

— Будем реалистами. Если бы фабрику обстреляли так, что реактор был поврежден и начал фонить радиацией, то пропустить такое было бы невозможно, однако из тыльных троянцев никогда не сообщалось о подобных источниках. Если фабрику взорвали, там мало что осталось. Но если она не повреждена… о, да мы всю Демархию на вырученные средства купим!

Он потер руки.

— Ну и как мы ее найдем среди этих гребаных тыльных троянцев, а?

— Они были преимущественно необитаемы. Любые следы человеческой технологии проявятся на сканере. Сигнальный анализатор Фитча, возможно, окажется решающим нашим преимуществом, которого не хватало другим.

— Но даже сердцевинные троянцы раскинулись на сто сорок тысяч километров с лишним.

Она вообразила себе тонкую слезовидную вуаль астероидов, наброшенную поверх бескрайнего вакуума.

— Я не говорил, что это легкая задачка. Скорее всего, и фабрики–то там вовсе нет, а наш план — чистое безумие. Но ты хотела, чтоб я подбросил радикальную идею. Других у меня нет. Либо мы вытянем счастливую соломинку, либо продолжим медленно задыхаться. — Он пожал плечами. — Выбор за тобой. Что скажешь?