Комплекс неполноценности, таким образом, порождает нравственную ущербность индивида, его антисоциальную направленность и устойчивость последней. В основе всего этого, по Адлеру, лежит жажда власти. Когда стремление к власти становится очень сильным, оно выливается в злобу и мстительность^[556]. Такую патологию личности Адлер объяснял ее неспособностью к социальной кооперации, человеческому единению.

Итак, одни люди испытывают необходимость властвовать, навязывать свою волю, в то время как другие довольствуются тем, что подчиняются. Во взаимоотношениях подчиняющего и подчиненного отчетливо выявляются две тенденции, которые Адлер называет чертами характера агрессивной природы и чертами характера неагрессивной природы^[557].

Среди черт характера агрессивной природы Адлер отмечает тщеславие, ревность, зависть, жадность, ненависть, вспыльчивость, мстительность. Все эти аспекты человеческой психологии замешаны преимущественно на чувстве враждебности к окружающим. Они подчиняются одной стратегии: неукоснительно поддерживать чувство превосходства.

Истоки такой ошибочной компенсации («псевдокомпенсации»), по Адлеру, обнаруживаются в детстве, в его неблагоприятных условиях. И здесь следует, прежде всего, остановиться на криминологически важном феномене – «пренебрегаемый, или отвергаемый ребенок». В последние годы повышенный интерес к этой проблеме проявляют видные отечественные криминологи (Ю. М. Антонян, Е. Г. Самовичев и др.).

Суть проблемы состоит в том, что некоторые родители, в первую очередь матери, не уделяют своим детям того внимания и душевного тепла, в которых дети так нуждаются. В результате они чувствуют себя отвергнутыми, нелюбимыми, незащищенными, постоянно переживают чувства вины и страха.

Пренебрегаемый ребенок никогда не знал, что такое любовь, душевная близость. Люди были холодны к нему. Он думает, и не без оснований, что они всегда будут холодны, что доверять никому нельзя. Сам он не способен к любви и дружбе. Он думает, что эти чувства вообще не существуют^[558]. Психологическое отчуждение, таким образом, превращается в отчуждение социальное^[559]. На этой основе возникает стойкая установка на деструктивное агрессивное поведение.

Как отмечает современный немецкий психоаналитик Петер Куттер, «предыстория делинквентного поведения… драматична: делинквентных людей не любили в детстве. По меньшей мере, на них не обращали внимания, их воспитание „запускали “, эти люди переживали экстремальное состояние „недостатка“, дефицита общения и внимания со стороны взрослых. Трагическое последствие этого – острый дефицит в душевных структурах»^[560].

Положение усугубляется, если к этому, что бывает довольно часто, присоединяются дополнительные травматизации: с детьми жестоко обращаются, нередко применяя телесные наказания, или они воспитываются в условиях душевной жестокости и безразличия. Такая ситуация особенно характерна для жизни социальных «низов», стиль воспитания в которых тесно связан с наказанием. Это не может не иметь существенного криминогенного значения. «Ребенок, выросший в подобной среде, – продолжает П. Куттер, – вряд ли научится чему-то другому, кроме как знанию о наказаниях или жестоком обращении. Подобный опыт „жертвы“, пострадавшего, распространяется от него в дальнейшем на других людей. Происходит типичная „идентификация с агрессором“… когда насильник проделывает со своими жертвами все то, что проделывали над ним самим в его детстве»^[561].

По наблюдениям Ю. М. Антоняна, у насильственных преступников в детстве складывалась такая ситуация: властная, строгая, неласковая мать и слабохарактерный, безвольный отец, к тому же постоянно пьющий^[562]. Если человек с детских лет видит не ласку и заботу, а грубость и насилие, «он, во-первых, воспринимает последние в качестве вполне допустимых форм поведения; во-вторых, у него формируется установка на защиту от постоянно ощущаемой угрозы»^[563]. Такая установка носит ярко выраженный агрессивный характер.

Взрослея и пытаясь обрести психологический комфорт, подросток начинает искать его в неформальных группах сверстников, часто создающихся на антиобщественной основе и обычно состоящих из таких же отвергнутых детей. Они ищут и находят в этих объединениях коллективного отца, которого не смогли обрести в собственной семье^[564]. При этом они быстро попадают под негативное влияние различного рода «уголовных авторитетов».

Помимо рассмотренных выше психоаналитических подходов к изучению механизмов агрессивного поведения личности, большой интерес представляет также исследования данной проблемы сторонниками бихевиористского направления и, в частности, разработанная в рамках этого направления теория «фрустрация – агрессия», основоположником которой по праву считается американский психолог Джон Доллард.

Фрустрационная теория исходит из постулата, что агрессивное поведение обусловлено особым состоянием психики человека, возникающим вследствие непреодолимых препятствий на пути к осуществлению его планов и целей.

Фрустрация – конфликтное эмоциональное состояние, вызванное непреодолимыми для данного индивида трудностями, препятствиями к достижению цели, крушением планов, крахом надежд, переживанием крупной неудачи. Она является непосредственной причиной агрессивного посягательства на источник фрустрации (фрустратора), а порой и на объекты, к возникновению фрустрации непричастные. В первом случае агрессия в отношении непосредственных источников фрустрации носит враждебный характер, враждебные мотивы рождаются на основе индивидуальных потребностей в безопасности, самоуважении, самоутверждении и реализуются путем причинения жертве вреда или ее уничтожения. Во втором – психологическим механизмом агрессии выступает вызванное стремлением снять психическое напряжение смещение насилия на людей, которые вообще непричастны к возникновению фрустрации. Достаточно того, что они оказались рядом в то время, когда фрустрированный субъект находился в агрессивном состоянии.

Следует иметь в виду, что теория фрустрации – агрессии в основном предназначена для объяснения эмоциональной враждебной агрессии, побуждаемой злостью, гневом и являющейся самоцелью, в отличие от так называемой инструментальной агрессии, служащей средством достижения какой-либо иной цели^[565].

Было бы преувеличением говорить, что фрустрация всегда ведет к агрессии, что фрустрация – ее единственная причина. Существуют иные факторы, определяющие, будет ли фрустрированный человек вести себя агрессивно или нет, и существуют иные причины агрессии^[566].

Тем не менее теория фрустрации – явления, по понятным причинам получившего в последние годы широкое распространение среди населения России, – многое объясняет в этиологии криминальной агрессии.

Фрустрация усиливается, когда цель близка, но продвижение к ней внезапно приостановлено. Еще более возрастает фрустрация, если препятствия к достижению цели возникают для индивида неожиданно или выглядят нелегитимными^[567]. Сила порождаемой фрустрацией стимуляции к агрессии прямо пропорциональна степени удовлетворения, которое фрустрированный индивид предвосхищал и не получил^[568].

Конечно, у индивида помимо агрессии могут быть и другие способы реагирования на фрустрации. Агрессивный драйв^[569] может, например, подавляться угрозой наказания. Однако если фрустрация постоянная, то альтернативные тенденции будут ослабевать, а агрессивные усиливаться; следовательно, вероятность открытой агрессии будет повышаться.

Результатом фрустрации может быть чувство злобы, аккумуляция предельной напряженности и агрессивности. Не случайно это психологическое состояние сравнивают с «паровым котлом»: фрустрация может получить разрядку в любой момент, и такой эмоциональный срыв иногда выливается в насильственные преступные действия.