К одиннадцати вечера я добрался до гостевой спальни, опустился на край кровати и достал магофон. За окном лежал тёмный Детройт, по улице ползли редкие патрульные машины. В Угрюме сейчас шесть утра, а значит, Ярослава вероятно уже проснулась. Я набрал номер и супруга ответила сразу. Голос был бодрым, хотя и чуть приглушённым, и я услышал на фоне тихое чмоканье и возню.

— Здравствуй, кормлю Михаила, — пояснила она шум. — Как продвигается поездка?

Я коротко поведал ей обо всём случившемся. Ярослава слушала молча, изредка уточняя детали, и я ловил в её голосе сосредоточенность опытного командира.

— Как Угрюм? — спросил я.

— Всё штатно, — ответила Ярослава. — Бастион функционирует, бояре не ропщут, Бирман запустил третью линию сборки в подземном цехе. Коршунов контролирует периметр, Дитрих гоняет рыцарей и Стрельцов по полигону. Ничего экстраординарного.

— Хорошо.

Повисла тишина. Не тягостная, а та особая тишина, которая возникает между людьми, когда всё главное уже сказано, а главное несказанное оба понимают без слов. Ни один из нас не произнёс вслух, что я мог сложить свою голову вдали от дома. Мы оба это знали и оба выбрали промолчать.

— Возвращайся целым, любимый, — произнесла Ярослава тихо. — Ты нужен нам обоим.

Я несколько секунд смотрел в тёмное окно, за которым спал обречённый город.

— Никто и ничто не удержит меня здесь. Я вернусь!

Вокруг воронки на месте казино «Чёрный Вигвам» расползалась чернота. Некроэнергетический туман поднимался от кратера рваными столбами, заволакивая деревья, ограды, брошенные автомобили. Температура в радиусе пятисот метров от эпицентра падала ежечасно. Утренняя роса на капотах машин сменилась инеем, иней превратился в наледь, а наледь к полуночи покрыла дорогу ровной стеклянной коркой.

В центре кратера, среди оплавленных остатков фундамента и скрученной арматуры, сидел Хлад. Существо не двигалось. Три сросшихся тела, образовавших единую химерическую конструкцию, покоились на обугленном бетоне, а общая сердечная полость, видимая сквозь полупрозрачные грудные пластины, мерно пульсировала тусклым синеватым свечением. Кристалл Эссенции внутри сердца наливался плотностью, всасывая рассеянную некроэнергию из окружающего пространства.

Абсолют закреплялся. Не атаковал, не расширялся резкими рывками. Методично и неторопливо, как корневая система дерева, впивающаяся в новую почву, тварь пускала невидимые щупальца своей ауры всё дальше от кратера. В радиусе действия этой ауры органика разлагалась: трава чернела и рассыпалась пылью, стволы молодых деревьев покрывались гнилостной плёнкой, крысы и дикие животные, оказавшиеся слишком тупыми или медленными, падали замертво. Спустя десять-пятнадцать минут мёртвые тела поднимались. Крысы, волки и олени вставали первыми, бездумно семеня на подламывающихся лапах, обращённые в жалкое подобие Трухляков. Одно оставалось неизменные: пустые провалы глаз, дёрганая походка, неутолимый голод.

Портал в подвале оставался открытым. Поток энергии из-за Грани не прекращался. Через рваную дыру в реальности, обрамлённую остатками кристаллических матриц, непрерывно выбирались Бездушные. Трухляки валили десятками, спотыкаясь о бетонные обломки. Стриги приходили реже, но каждая стоила десятка Трухляков. Дважды за ночь из портала протиснулся Жнец, и каждый раз земля под воронкой вздрагивала, принимая на себя вес твари, которой не полагалось существовать по эту сторону Грани.

Параллельно с потоком из портала на Зов Хлада стекались Бездушные со всего региона. Из лесов, окружавших Великие Озёра, из заброшенных шахт, из болот и с кладбищ, где десятилетиями дремали забытые твари, не тронутые ни патрулями, ни охотниками. Зов работал как маяк, пробивая сотни километров, и существа, веками охотившиеся на людей, поднимались и брели к источнику сигнала, ведомые примитивным инстинктом подчинения высшей воле.

Аэросъёмка с дронов гарнизона, которую Перкинс организовал к середине ночи, зафиксировала картину, заставившую операторов в штабе замолчать. Бездушные вокруг кратера перемещались организованно. Патрули по четыре-пять Трухляков двигались концентрическими кругами на расстоянии трёхсот метров от эпицентра. Дозорные группы, в каждой из которых присутствовала Стрига, занимали позиции на холимстых высотах. Фланговые отряды, построенные клиньями по десять-двенадцать особей, выдвигались к окраинам мёртвой зоны и возвращались, словно проверяя границы и отмечая слабые точки периметра.

Стая так себя не ведёт. Перед дронами разворачивалась настоящая армия с командованием. Абсолют управлял ордой так, как полководец управляет войском, и это меняло тактику обороны целиком, потому что противник, способный на маневр, фланговый обход и засаду, требовал совершенно иного подхода, чем безмозглая жрущая всё на своём пути масса, прущая напролом.

Над воронкой стоял чёрный туман. Живая некроэнергетическая аура, непроницаемая для магического восприятия и оптических приборов, скрывала Хлада от наблюдения. К концу первых суток вокруг кратера собралась армия в несколько тысяч единиц. К исходу третьих, по самым скромным расчётам штабных аналитиков, их будут десятки тысяч.

Наутро я завтракал в общем зале поместья Хранительницы, которое за прошедшие сутки окончательно превратилось в генеральный штаб. Вдоль стен стояли раскладные столы с картами, раскатанными поверх столиков, где прежде громоздились фарфоровые вазы и стопки книг. Караульные у дверей сменились усиленным патрулём из четырёх бойцов гарнизона.

За длинным дубовым столом сидели мои гвардейцы, Василиса и Сигурд. Кронпринц молча пил кофе, время от времени проверяя магофон. Гвардейцы ели сосредоточенно и быстро, как едят профессиональные солдаты перед операцией. Василиса ковыряла вилкой яичницу и выглядела невыспавшейся, под глазами её залегли тени.

Я в очередной раз достал магофон. Ярослава вчера ночью прислала фотографию, которую я посмотрел уже раз десять.

Михаил спал на руках у матери. Круглое лицо, маленький нос, тёмные крошечные ресницы, сомкнутые полумесяцами и яростно сжатые кулачки. На сморщенном лице такое возмущение, словно его заставили пить рыбий жир. Ярослава смотрела не в камеру, а на сына. Сгиб руки придерживал голову младенца. Обычная домашняя себяшка, снятая ею на магофон, без постановки и освещения, но от этой простоты она казалась только роднее, и расстояние до Угрюма ощущалось лишь острее.

Стефан Пожарский прошёл мимо, направляясь к свободному стулу в конце стола. Худой, ссутуленный, в одежде с чужого плеча, он двигался осторожно, словно не до конца доверяя собственному телу после долгой болезни. Проходя мимо, бросил случайный взгляд на экран моего магофона. Остановился. Посмотрел молча секунду, серые глаза скользнули по фотографии, и лицо его на мгновение дрогнуло, прежде чем привычная колючая маска вернулась на место.

— Хорошо, что лицом пошёл в мать, а не в отца, — бросил Стефан и пошёл дальше.

Я удивлённо вскинул бровь, провожая его взглядом. Странное чувство шевельнулось в груди. Со мной обычно так никто не разговаривал. Ни один подчинённый, ни один союзник не позволил бы себе подобного тона. Федот, услышавший реплику, замер с чашкой у губ, и я видел, как его глаза сузились. Василиса ошарашенно вскинула голову от тарелки. Сигурд перестал жевать.

Я махнул рукой, возвращая всех к завтраку. Стефан сел в конце стола, взял тарелку и принялся есть, не обращая ни малейшего внимания на окружающих. Михаил и правда был больше похож на маму, любой посторонний подтвердил бы это, так что к содержанию замечания претензий не имелось. А от человека, который двадцать лет провёл в аркалиевых цепях, я мог стерпеть нехватку придворных манер. По крайней мере, пока этот человек не переходит невидимую, но оттого не менее реальную черту.

Пока ел, я мысленно восстанавливал вчерашний разговор с Дитрихом. Маршал фон Ланцберг позвонил первым и предложил помощь немедленно. В его подчинении после осады Бездушными находилось полтысячи рыцарей и столько же послушников, набранных со всех деревень, и сам он горел желанием ввязаться в бой.