Юноша чуть улыбнулся братьям, кивнул сестре, потом посмотрел на меня, быстро и внимательно. В его взгляде промелькнуло что-то вроде тревоги. Он не обнял братьев, только похлопал по плечу, коротко, по-мужски. И всё это время краем глаза следил за мной.

Видимо так и не поняв что происходит, недоуменно обернулся к бабке. Та не подошла, только скосила глаза:

— А чего, блажь у нас, стало быть, — буркнула она, косясь в мою сторону. — Екатерина Ивановна нынче на кухне изволят отобедать… да ещё и кашу-то твою, Ванюша, слопали.

Я покраснела. Кто ж знал, что та каша, выходит, была для него. Поднялась резко, взяла свою миску и ложку и, проходя мимо вредной старухи, чуть склонившись, процедила сквозь зубы:

— Могли бы и сказать, что каша была для Вани.

— А я, и сказала, — ворчливо прошептала та в ответ, — Да вы ж всё по-своему, Екатерина Ивановна, делаете. Куда уж вам старуху слушать…

Мальчишки тем временем поволокли брата к умывальнику. В сенях за стенкой зазвучали оживлённые голоса, перебивая друг друга:

— Вань, ты шею мой! Шею, говорю!

— И рукава закатай, во!

— И щеки не забудь! Вон на лбу у тебя грязюка какая!

Иван посмеивался вполголоса, чуть смущённо. Потом раздалось фырканье, плеск воды и приглушённое сопение.

Через пару минут он вернулся, остановился на пороге, будто набираясь решимости.

— Маменька… — произнёс он негромко.

И, чуть помедлив, добавил:

— Папенька изволили остаться нынче на ночь на пивоварне. Сказали, чтобы не ждали.

Я посмотрела на него — было видно, как он напрягся всем телом. Я кивнула.

— Садись, поешь.

И сама удивилась, как спокойно это прозвучало. Если он думал, что меня этим расстроит — то ошибался. С меня и без того сегодня хватило: четверо детей, сварливая старуха, чужой дом… и Бог знает какой век. Так что, то, что муж не пришёл домой, было скорее благом — знакомиться ещё и с ним сил уже не оставалось. Хоть одна отсрочка в этом безумном водовороте чужой жизни.

Я вернулась к печи, взяла пирог — тёплый, пахнущий сдобой и мясом, с румяной, чуть треснувшей корочкой, из-под которой едва сочился сок, — и поставила его перед Иваном.

На другом конце стола Аксинья осела на лавку, будто ноги сами подогнулись. Рот её остался приоткрыт, глаза округлились. Она даже перекрестилась мелко, незаметно, как от дурного знамения, и пробормотала еле слышно:

— Так ведь... это ж из мясной лавки... Его ж никому не дозволено...

Иван молча достал из-за пояса складной нож с потемневшей деревянной ручкой и положил на стол рядом с пирогом. Вилок я не видела — чем тут едят пироги, понятия не имела, но надеялась, что он разберётся.

Обернувшись к застывшим детям, я улыбнулась:

— Марья. Мальчики. А ну-ка — умываться. Живо.

Мальчики умывались с удовольствием — Савелий фыркал и брызгался, Тимофей сосредоточенно возился с мылом и помогал брату, как взрослый. Я стояла рядом, едва сдерживая улыбку: картина была по-семейному трогательная. А вот Марья держалась совсем иначе. Осторожно закатав рукава, она быстро намылила, ополоснула руки и лицо, и тут же вытерлась — не глядя ни на кого. Румянец на скулах выдавал то ли неловкость, то ли неприязнь — я не могла понять. Даже передавая мне полотенце, она протянула его, опустив глаза.

— За дровами сходим. — сказал Тимофей.

Быстро одевшись и обувшись, мальчики выскочили один за другим во двор — с топотом и весёлым гомоном.

— И лучин не забудьте! — бросила им Марья вслед, захлопывая дверь.

— Марья… проводи меня, пожалуйста, в… Мне что-то нездоровится. Я бы… немного прилегла.

Марья наконец посмотрела на меня:

— В горницу, маменька?

Слово прозвучало неожиданно. «Горница» — так называли жилую комнату? Или спальню?.. Я кивнула, стараясь сохранять невозмутимость:

— Да. В горницу.

Мы вышли из кухни, миновали столовую и оказались в просторной передней. Помещение это служило прихожей, и с первого взгляда было видно: дом не беден. У стены стоял тяжёлый дубовый сундук с металлическими уголками. Поверх лежал тканый коврик — грубоватый, но добротный, в тускло-красных и синих полосах. Над ним висело зеркало в широкой резной раме, тёмной от времени, с чуть помутневшим стеклом. Рядом — ряд деревянных крючьев, на которых висели мужские кафтаны, тёплые шерстяные платки и меховые шапки. В углу стояла низкая лавка для обуви: под ней лежали валенки, аккуратно свернутые онучи и пара кожаных башмаков с железными набойками на каблуках.

В переднюю выходили две двери. Одна вела в столовую. Другая, более узкая и грубо сбитая, вела, судя по всему, в пристройку. Кладка стены там выглядела иначе — поновее и светлее, как будто её достраивали позже. Я машинально отметила это про себя и решила, что позже непременно туда загляну.

Марья тем временем уже стояла на лестнице. Я поспешила за ней, приподняв подол. Лестница оказалась узкой, крутой, с крепкими деревянными ступенями и гладкими перилами. Я почувствовала под пальцами тёплую, натёртую древесину — немного липковатую от воска.

На втором этаже было тихо. Узкий коридор с двумя дверями упирался в небольшое окно. Марья подошла к одной из дверей, приоткрыла её и негромко сказала, отойдя в сторону:

— Отдыхайте, маменька.

Я вошла — и на мгновение остолбенела от неожиданности.

Комната оказалась просторной, с невысоким потолком, но тёплой. В воздухе витал запах дерева, пчелиного воска и… тонкий, чуть уловимый аромат духов.

Стены были выкрашены в тёплый светлый оттенок — не белый, скорее сливочный, с лёгкой желтизной. Я провела пальцами по поверхности: шероховато, на подушечках остался едва заметный налёт. Пахло чем-то едким, знакомым…

Известь? Похоже.

В деревне, где жили отец с мачехой, он сам белил сарай — и стены там были такими же: зернистыми на ощупь, с сухим, известковым налётом. Я вспомнила как приезжала в отпуск и помогала им.

В горнице на стенах висели вышитые полотенца: одно — с крупными алыми розами, другое — с аккуратно выведенной надписью «Мир дому сему». Всё вместе выглядело очень… по-деревенски.

Пол устилал шерстяной ковёр — тёмный, выцветший от времени, но всё ещё плотный и мягкий, с витиеватыми узорами. По нему так и тянуло пройтись босиком, чтобы ощутить тепло, пружинистую упругость и шершавость ворса под голыми ступнями.

Кровать стояла в глубине комнаты. Она была высокой, доходила мне почти до груди, с пологом из тонкой светлой ткани, подушками и подзорами, украшенными нежной вышивкой. Шторы на окнах были из тонкого полупрозрачного батиста, кремового оттенка, подвязанные лентами.

У дальней стены стоял высокий шкаф из красного дерева— тёмного, почти бордового оттенка, с округлыми медными ручками, начищенными до блеска. Рядом стоял комод на резных ножках, с лакированной поверхностью, на которой чинно разместились фарфоровые шкатулки, гребень с костяными зубьями, стеклянный пузырёк с духами и небольшое зеркало — овальное, в тяжёлой латунной оправе с потемневшей гравировкой по краю. Стекло было мутноватое, с неровной поверхностью — отражение в нём расплывалось, будто в луже. Но я уже склонилась — и встретила собственный взгляд.

Нет. Не собственный. Девушка, что смотрела на меня из зеркала, была незнакомкой.

Её кожа была гладкой и светлой. Густые тёмные волосы, стянутые в тугой узел на затылке, подчёркивали правильные черты лица: выразительные брови, прямой, благородный нос, полные губы с чётким контуром и карие глаза — внимательные, цепкие, с лёгким холодком в глубине.

«Та ещё штучка, судя по глазам», — хмыкнула я про себя.

Это было удивительно красивое лицо — и вместе с тем такое... чужое.

На шее поблёскивала золотая цепочка с массивной подвеской. Уши оттягивали серьги — крупные, с камнями, будто нарочно выбраны покрупнее. Всё это выглядело нарочито богато, с претензией — но совершенно не вязалось с простеньким платьем. Словно купеческая дочка решила прикинуться простолюдинкой, да забыла снять украшения.