Бухгольц глянул в зрительную трубу в указанном направлении. Там выделялась группа богато одетых всадников, один из которых держал в руках монгольский символ верховной власти – бунчук – палку с тремя конскими хвостами. То был бунчук двоюродного брата хунарджи – темника Цырен-Дондобы.

– Дело принимает серьезный оборот! – только и хмыкнул подполковник.

Первые доклады были неутешительны. Пользуясь внезапностью, ойраты уже окружили крепость. «Отъезжие караулы» были перебиты, некоторые часовые захвачены в плен, табуны угнаны.

Захватив несколько пленных, джунгары немедленно принялись их пытать, выясняя, где хранятся боеприпасы. Особенно тяжко пришлось бывшему стрельцу Петру Першину, которого Цырен-Дондоба посчитал главным. Современник пишет: «… Хотя тому солдату мука была и несносная – после сечения плетей, повешен на дерево и огнем жжен, в которой муке и умер, однако ж всей правды о порохе им не объявил…»

Более того, умирающий стрелец обманул джунгар, сказав, что порох хранится в хлебных амбарах возле крепости (на самом деле он хранился на одном из дощаников на Иртыше). Джунгары захватили амбары, проскакав мимо стоявших под берегом заполненных припасами лодок. Не обнаружив пороха, они проделали в их стенах отверстия и открыли через них огонь по крепости и артиллерийскому двору.

По сведениям очевидца, джунгары «…к крепости тихо подъезжали под таким видом, как лошадей гоняют… А иные партии подъехали к самым надолбам, тем, которые около казарм обнесены были. Смелые из тех, перелезши в то время надолбы, стучались у избушек, будили солдат, которые уже взброд все вышли, и говорили калмыки с насмешкою по-русски: «Ставай русак, пора пива пить».

Первую, неожиданную атаку джунгары повели на пустую площадь внутри крепости, где, слава богу, у нас стояла лишь церковная палатка. Влетев в крепостную ограду, кочевники подожгли наспех сооруженную наблюдательную деревянную башню, захватили часть крепостной стены и продовольственные амбары. Впрочем, джунгаров в крепость пробралось еще не очень много. Большая часть их все еще с криками кружила вокруг крепости.

Слава богу, что вся наша артиллерия была обустроена вне острога на отдельном дворе, и кочевникам не удалось захватить ни одной пушки. Не теряя времени, канониры принялись палить по противнику, но первые залпы ничего не дали.

К слову сказать, неприятным открытием для русских стал тот факт, что степняки нисколько не боялись летящих в их сторону ядер, как всегда бывало ранее. Это значило, что к пушечному огню они приучены. Впоследствии действительно выяснили, что практику нахождения под артиллерийскими выстрелами джунгары приобрели в боях с китайцами. Между тем ситуация стремительно ухудшалась…

– Пушки тащить в крепость на кронверки! – торопливо скомандовал Бухгольц, оценив ситуацию. – Заряжать же – ближней картечью!

Буквально чрез несколько минут с десяток пушек был солдатами на руках втащен в крепость. Артиллеристы торопливо забивали пробойниками в стволы мешочки со свинцовым дробом. Ближняя картечь – самое страшное оружие в ближнем бою, а то, что бой будет ближним, сомневаться не приходилось, через захваченные ворота в крепость уже накатывал вал степной конницы.

Но даже в этих обстоятельствах хладнокровный Бухгольц все же приказал дать вначале предупредительный артиллерийский залп из одного орудия. А вдруг джунгары испугаются и опомнятся и тогда удастся избежать серьезного столкновения? Но Цырен-Дондоба думал иначе. Поняв, что русские намерены защищаться, ойратские конники стремительно ворвались в крепость уже в большом количестве. Однако Бухгольц к этому времени успел выстроить против ворот пехотные батальоны. К ним присоединились и оставшиеся без угнанных лошадей драгуны.

Лекари уже торопливо раскладывали на снег свои сумки-«монастырки», в которых находились ножи, пилки, жгуты, лубки. Радом клали мотки навощенных ниток, шприцы-«прыскала», корпию, кровоостанавливающие зелья, а также опий. Ставили бутыли со спиртом и водкой – единственными в то время средствами дезинфекции и наркоза. Лекарские повозки ставили как можно ближе к воде и сразу принялись кипятить воду в котлах. Рядом растягивали на козлах выдубленные бычьи шкуры, на которых предстояло оперировать и ампутировать раненых.

Офицеры скороговоркой командовали вчерашним рекрутам:

– Ружья к заряду! Открыть полки! Сыпь порох! Закрой полки! Вынимай патрон! Скуси! В дуло! Прибей заряд! Вздымай! Взводи курки!

А конный вал уже налетал с криками, воем и гиканьем…

– Пали! – вскинул вверх шпагу Бухгольц.

Гулко ударили пушки, и атакующих заволокло черным дымом. Первым залпом картечи были сметены самые дерзкие из нападавших. Почти одновременно дала залп в упор пехота.

– Барабанщики! Бить марш-атаку! Офицеры, вперед! – скомандовал Бухгольц.

Ударили полковые барабаны. Вдоль солдатских рядов уже неслось:

– Вынуть штыки! К дулу примыкай! Ружья на руку!

Хищно блеснув отточенными остриями штыков, ружья разом образовали непреодолимую изгородь впереди батальонов. Офицеры вышли вперед, вытащили шпаги. Кое-кто торопливо крестился.

А джунгары уже снова стремительно летели в клубах снежной пыли.

– За мной! Вперед! Коли! – выкрикнул что было силы Бухгольц и первым, тяжело расшвыривая ботфортами снег, побежал навстречу врагу.

Через мгновение за его спиной послышался натужный топот, а потом громкое хриплое «ура».

Под гром барабанов солдаты дружно ударили в штыки. Картечного расстрела и натиска регулярной пехоты кочевники выдержать не могли и, потеряв несколько сотен соплеменников, умчались в степь.

Но это было только начало. Имея строгий приказ хунтайрджи во что бы то ни стало выбросить русских из крепости, Цырен-Дондоба снова и снова посылал своих воинов в атаку. Но теперь всякий раз их уже отбивали с гораздо большей легкостью, чем в первый. Тем более, что джунгары снова и снова пытались атаковать через ворота, которые были уже надежно прикрыты и артиллерией, и пехотой. Потери кочевников множились с каждой атакой. Вскоре все пространство перед крепостью было завалено трупами людей и лошадей, истошно кричали раненые, и ржали брошенные лошади. Но Цырен-Дондоба с завидным упрямством кидал своих воинов в новые отчаянные и бесполезные атаки.

– Это какое-то безумие! – говорил Бухгольц, глядя, как очередной вал неприятельской конницы в несколько минут истреблялся картечью и пулями.

Впрочем, не все обстояло так благополучно, как у ворот. Захватив два продовольственных лабаза, джунгары продолжали из них обстрел стрелами крепостной ограды и артиллерийского двора. Выбить их из лабазов никак не удавалось. Стреляли картечью, но та деревянные срубы не брала. Стрелять же ядрами Бухгольц не разрешил, так как остаться в зимней степи без продовольствия было бы смерти подобно.

Но артиллерийский поручик Афанасий Зыбин все же убедил его, что сам наведет пушки и обрушит только крышы лабазов, чтобы хранящиеся там запасы продовольствия не пострадали. Скрепя сердце Бухгольц дал «добро». Две пушки зарядили ядрами, долго и тщательно выцеливая.

– Давай фитиль! – протянул руку поручик Зыбин.

Перекрестился и поджег затравку. Грохнул выстрел, за ним – другой. Оба были точными, и крыши амбаров разом упали на головы засевших там джунгар, погребя под собой несчастных.

«И так во всю ночь происходил непрерывный бой», – пишет очевидец.

Жуткая карусель непрерывных кровавых атак продолжалась без малого двенадцать часов, пока джунгарскому темнику стало наконец понятно, что атаковать крепость бессмысленно и он положит под его стенами все войско. Только после этого джунгары отошли от крепостных стен и расположились лагерем неподалеку.

После окончания сражения Бухгольц приказал всему отряду немедленно занять крепость, снести под защиту стен все припасы, восстановить и закрыть ворота, а подходы к ним укрепить рогатками.

Некоторое время в лагере противника царила неразбериха. Затем возбуждение спало, и все поутихло. С высоты валов было видно, как номады выстраивались по отрядам, во главе с сотниками и тысяцкими, подле каждого значились бунчуки с флажками и одинарными конскими хвостами. У треххвостого темниковского бунчука собрался отряд лучших богатуров. Судя по всему, ханская гвардия – конные копейщики-панцирники, все, как один, в стеганых ватных панцирях, на руках кожаные бармицы, на головах клепаные шлемы с плюмажем – кистью из матерчатых ленточек – символом ойратской державности, на боку сабли в дорогих ножнах. Помимо копий и сабель у гвардейцев монгольские луки, а у некоторых – фитильные ружья. У каждого кроме этого на боку сабли в богатых ножнах.