Чжан Цянь обвел взглядом шатер. Изнутри он был покрыт ханьским шелком, красным, с желтыми и зелеными переливами. «Хакан юечжи падок на ханьские вещи!» — отметил про себя посол. Он встал и, трижды поклонившись хакану, протянул ему маленькую сверкающую вещь. Тот взял ее в руки и, чуть отдалив от себя, посмотрел. Взглянули и его советники. Это была отлитая из золота голова дракона с приоткрытой пастью. Всем стало ясно, что это знак повелителя ханьцев, а человек, подавший его, — посол.

Ханьский посол вез с собой еще и бунчук — короткое древко с прикрепленным к нему конским хвостом. Но бунчук отобрал шаньюй, а дракона Чжан Цянь сохранил, зашив в край одежды. Вот и выручает его теперь предусмотрительность.

Чжан Цянь извинился перед хаканом за то, что не смог сохранить и доставить дары Сына Неба.

— Мы довольны и тем, что Сын Неба не забыл нас! — произнес в ответ Кудулу.

— Сын Неба сожалеет, что дело зашло так далеко! Сюнну совсем обнаглели. Вытеснили вас с лучших земель — с земель, где лежат кости ваших предков! Сын Неба поможет вам вернуться, снова занять свои пастбища. Его шэнбины готовы. Они отомстят за вас!

— Отдохните день-другой. Поговорим потом, — почти оборвал его хакан. Кудулу решил не спешить и отложил разговор.

У юечжи испокон веков было заведено, чтобы вожди племен — ханы, «хранители родов» — беки, почтеннейшие, много повидавшие старики, уважаемые сородичами, три раза в году — ранней весной, в начале лета и осенью — собирались на курултай. Они определяли порядок пользования весенними и летними пастбищами, места зимовки скота, договаривались и о других делах, касающихся всех племен и родов, а когда умирал хакан, избирали на его место нового, чаще всего одного из его братьев или сыновей. На курултаях решались также вопросы мира и войны с соседями. В связи с приездом ханьского посла Кудулу решил созвать курултай почти на месяц раньше. Он послал гонцов во все концы своих владений, к границе с Аньси^[33], где пасли свои стада наиболее отважные племена юечжи.

В орде хакана начали усиленно готовиться к курултаю. Строились и застилались коврами юрты для ханов. Из городов Семиркан, Бахар, Несеф, Кеш, подвластных юечжи, везли вино, дыни, арбузы, фрукты. Гуртоправы отбирали для праздника шестимесячных выхолощенных баранов. Старшим табунщикам было приказано, чтобы кумыс лился рекой.

Готовился к курултаю и сам Кудулу. Он обдумывал и взвешивал предложение ханьцев. Оно представлялось ему заманчивым. Возможно, второго такого случая отомстить хуннам у него не будет. Но стоят ли старые пастбища того, чтобы проливать за них кровь? Ошибаться здесь нельзя, недопустимо. А как посмотрят на это дело ханы и беки? Чтоб выяснить все это и сообща решить, пойти войной на хуннов или нет, — для того срочно и созывался курултай.

К орде хакана начали стекаться вершители судеб простых юечжи. Ханы и беки приезжали с пышными свитами в сопровождении молодых сородичей и слуг, акинов, сказителей былин, самых ловких наездников и борцов. Хакану, по обычаю, везли богатые дары. Как только явились люди ближайших племен, начались празднества. Играли карнаи — длинные медные трубы, слышался звук барабанов. Устраивались петушиные схватки, бои перепелок и рогатых баранов, конные состязания.

Курултай проходил под открытым небом. На траву постелили кошмы, а на них ковры. Там, где должны были сидеть ханы, расстелили еще и тигровые шкуры. Участники курултая разместились по группам племен — злам. Каждый из пяти элов Больших Юечжи — Гуйшуан, Сисе, Сюми, Шуанми, Думи — образовал свой круг во главе с ханом. За сидящими на коврах и тигровых шкурах знатными людьми стояли полукольцом главы семей, а еще дальше — простые юечжи — пастухи, воины, погонщики верблюдов. Они могли только слушать, что говорят беки и ханы, а вмешиваться в обсуждение им не разрешалось. В дальние ряды слова не долетали. Их содержание передавалось из уст в уста.

Медленно поднялся Кудулу со своего золотого трона, сделал два шага вперед и, чуть приподняв правую руку, начал говорить:

— Соплеменники мои, сородичи! Ханы, беки, знатные люди туячи^[34]. Глава каждого эла, каждого огуша^[35] со времен дедов и прадедов называется ханом. Воистину вы — ханы! Назвав меня ханом ханов — хаканом, вы возложили на меня бремя власти! Это было необходимо, чтобы сплотиться. Иначе нам нельзя! Но я без вашего совета ничего не предпринимаю! — Польстив ханам, Кудулу рассказал о цели приезда послов из Хань и закончил свою речь словами: — Каждый пусть скажет то, что думает!

— Пусть сначала говорят те, кто больше всех пострадал от хуннов, — громко произнес хан Сюми.

Слова хана Сюми Чжан Цянь воспринял как добрый знак. Он весь напрягся, ожидая дальнейшего развития событий.

— Наш эл, — начал престарелый хан Сисе, еле поднявшись при помощи двух молодых телохранителей, — в ту суровую зиму, когда выпало много снега, потерял почти половину скота. Весной начался джут^[36]. В некоторых огушах не осталось ни одного барана. Мы собрали им скот из других племен. А в весеннюю распутицу напал Лаошан-шаньюй, перебил пятую часть наших чериков^[37]. Поэтому мы ушли из Хангая и поселились здесь. Нам понравились здешние выпасы и воды. Здесь лето жарче, чем там, а зима умереннее хангайской. Есть теплые места, куда можно отогнать скот зимой. Пусть вернется на старые пастбища тот, кто хочет. А наш эл не собирается оставлять этот край.

Хан сел на свое место. Наступило молчание.

— Кто еще хочет говорить? — спросил Кудулу.

Никто не встал. Но поднялся галдеж.

Десять с лишним лет Чжан Цянь ждал этого дня. Вот сейчас, возможно, через несколько минут произойдет то, ради чего он так долго скитался, попадал в плен, бежал, унижался! Судьба замысла Сына Неба покорить хуннов во многом зависит от этих людей, сидящих, поджав под себя ноги, на коврах и шкурах. «Как бы то ни было, упустить этот случай нельзя», — решил про себя Чжан. Он медленно поднялся с места. Шум затих. Поклонившись сначала Кудулу, потом сидящим перед ним ханам и бекам, посол попросил разрешения высказать то, что повелел ему Сын Неба.

— Послушаем! Послушаем! — раздались голоса.

Кудулу кивнул в знак согласия. Чжан Цянь начал.

Каждую его фразу тут же переводил бойкий, быстрый Таньи-фу.

— Сын Неба, отправляя меня к вам, пообещал, что из черепа шаньюя сделает чашу для хакана Кудулу. Сюнну будут пасти ваш скот! Сюннуски станут домашними служанками — вашими рабынями.

Кто-то из беков воскликнул:

— Вернемся туда, отомстим!

Послышались одобрительные возгласы.

Лет восемьдесят назад хунны находились в зависимости от юечжи. Сыновья хуннских правителей — шаньюев жили в орде хакана в качестве заложников. Один из них, Модэ^[38], при смене заложников вернулся к себе и, убив своего отца Туманя, сел на трон. Это случилось как раз в тот год, когда был свергнут с престола последний циньский хуанди и в Поднебесной воцарилась династия Хань. Модэ, став шаньюем, объединил все двадцать четыре аймака хуннов. На основе приобретенного у юечжи опыта он перестроил войско хуннов, представлявшее собой до этого неорганизованную толпу, по образцу юечжи: разделил его на десятки, сотни, тысячи и десятки тысяч — тумены. Десятки и сотни были скреплены родственными узами, а тысячи и тумены — племенными связями, что придавало им необыкновенную крепость. Всадники, как у юечжи, стали носить латы. Искусство конного боя все время совершенствовалось. Тяжеловооруженные всадники налетали со всех сторон, осыпали врага тучами стрел, а затем добивали его копьями и мечами.

Окрепнув, хунны ждали удобного случая, чтобы нанести удар по юечжи. Первое крупное поражение юечжи нанес сам Модэ^[39]. Спустя два года его сын Лаошан, став после умершего отца шаньюем, взял в плен хакана юечжи — отца Кудулу и из его черепа сделал чашу для вина. После этого большая часть юечжи ушла на запад и достигла берегов Аранхи^[40].

Посол Чжан Цянь, играя на чувствах юечжи и их хакана, старался добиться от курултая решения, выгодного для Дома Хань.