— Знаю! Ношу проклятую красную одежду, а у Ань-ши бурая. У меня вокруг глаз зеленая черта, я ту-ну, а он свободный шэнбин. Нас, ту-ну, в твоем десятке трое, и все мы понимаем свое положение!

— Когда мне дали вас, то сказали, что бывшие бродяги — хорошие ищейки. А вы ничего не можете найти!

— У десятников нюх тоже неплохой!

— Отрежут тебе когда-нибудь язык, Жэн Чэ!

— …И бросят собакам на моих же глазах… Хорошо, что это не во власти десятников!

— Лень мне подниматься, а то…

— Десятник у нас добрый, понимает шутки. Вот и забавляю его.

Пререкания между десятником и Жэн Чэ оборвались, и Ань-ши облегченно вздохнул.

— Ты не обижайся, Жэн Чэ, — начал он. — Когда ты безобразничал… извини, когда ты стал сбивать еще зеленый виноград, я не выдержал. Я же тебе говорю: я нунфу. Всю жизнь я выращивал фрукты, сеял рис, пшеницу, сажал капусту. Меня знают в нашем селе как неплохого садовода. Рядом с хижиной есть немного земли. Жена осталась там с тремя детьми. Ох, как я соскучился! Не случилось ли чего-нибудь с ними?!

Ань-ши стал рассказывать о своих детях, об односельчанах, стараясь не упускать ничего, даже скучных, никому не нужных, но дорогих ему мелочей. Он несколько раз повторил, что ему идет двадцать восьмой год, лет восемь назад он впервые был взят в войско и нес службу два года на границе с хуннами, а на этот раз его, как опытного шэнбина, послали сюда, в Давань. Когда он заговорил о своем небольшом хозяйстве, его стали слушать внимательнее. Он утверждал, что налоги уплачивать нунфу выгоднее частью урожая, а не деньгами: «Деньги вещь скользкая. Удержать их трудно. Когда придет сборщик налогов, их у тебя не будет. Получишь по спине несколько плетей, и ноги сами поведут тебя к ростовщику. А хвост у долга растет быстро».

— Точно! — кивнул ему другой свободный шэнбин. — Чтобы ростовщик дал тебе отсрочку, будешь работать на него, а на свой огород не останется времени. Потом кого-нибудь из детей отдашь за разросшиеся долги или сам пойдешь в рабство! Младший мой брат нынче на кого-то гнет спину, если он жив еще.

— Мои дела, оказывается, лучше ваших! — вмешался в разговор Шэн Чэ. — Я давно избавлен от подобных никчемных забот! Дед моего отца еще при Цинь Ши хуанди был осужден. Он, оказывается, когда надоело платить, прикончил заимодавца. Его кости лежат где-то под Чанчэном. За это преступление три поколения его потомков были обращены в рабов. Меня этот приговор уже не коснулся. Но что толку? У меня не было ни земли, ни дома, ни денег! Бродил всюду, клянчил, нищенствовал, воровал… Однажды, очень голодный, отправился на промысел. Если бы ничего не удалось найти, убил бы самого себя, так поклялся. Но все вышло удачно. Под вечер по дороге шла девчонка. У нее в руках был небольшой сверток. Я пустился ей вслед. В ближайшем же кустарнике я быстренько заткнул ей рот и отволок вниз, в овраг. Там я съел сушеный рис, который был в свертке, и изнасиловал ее. В это время по дороге над оврагом проходили люди. Чтобы они не заметили нас, я крепко зажал ей рот, а другой рукой вцепился в горло. Когда люди прошли, я отпустил ее. Но девчонка уже не дышала.

— Ты, оказывается, и в самом деле негодяй! — гневно произнес Ань-ши.

— Сам же признается, что он потомственный преступник, — сказал Ань-ин.

— А ты сам, Ань-ин, тоже в красном отрепье, и вокруг твоих глаз такая же зеленая черта!

— Верно. Но с таким, как ты, и на небо не пойду, даже если там будут рисовые рощи и винные пруды!

— Кто тебе сказал, что рабов туда примут?! Лучше послушай, что было дальше. Я удрал в другие края. Хорошо, что так велика Поднебесная! Но плохо то, что как раз в это время Сын Неба издал закон превращать в ту-ну бездомных бродяг. Труд ту-ну был для меня невыносим, ведь я никогда раньте не работал. Много раз я бежал от надзирателей, где только не был! Даже проник в сад самого Сына Неба!..

— Все знают об этом. Не хвастайся! — прикрикнул десятник.

— Знаю, это тебе не по нраву. Но Сын Неба сам велел послать меня сюда. Я был в Давани и раньше, поэтому я хорошо знаю их дороги и меня часто берут проводником.

— Вот неисправимый хвастун!

— Почему же не похвастаться, если я нашел путь спасения от рабства? Молодых и сильных ту-ну подбирали, чтобы послать в страны захода, и сказали: если будете хорошо воевать, по возвращении получите… свободу… Да я и без этого обещания с удовольствием приехал бы сюда. Это лучше, чем трудиться под плетью надзирателей. А грабить и убивать мне не в новость!

— Ты, Жэн Чэ, говоришь правду, — задумчиво сказал Ань-ин. — У тебя нет другого ремесла. Но удивительно другое: там за грабеж, насилие, убийство превращают в ту-ну, а здесь за эти же «заслуги» освобождают…

— Ты, Ань-ин, вечно говоришь что-то заумное! Незачем думать! Делай, что велят — и все!

— Как это незачем думать? — вдруг вскипел десятник.

Он так возмутился, что поднялся с супы, на которой лежал, и сел, поджав ноги.

— День и ночь не могу отогнать гнетущие мысли, — пожаловался десятник.

— У кого их нет?.. — сочувственно кивнул Ань-ин.

— Таких, как у меня, ни у кого из вас нет!

— А что такое? — спросил Ань-ши.

— После того как начали собирать подушный налог не до пятидесяти шести лет, как прежде, а до восьмидесяти, — с каким-то болезненным облегчением заговорил десятник, — в нашем селе несколько человек тайком убили своих престарелых родителей. Сосед мой средь бела дня прикончил своего семидесятилетнего отца, ударив его сзади булыжником по голове. Я зашел к нему за серпом и нечаянно застал это… Он даже не догадался закрыть дверь… Изо рта и носа старика текла черная кровь. По моему телу пробежали мурашки. В предсмертных судорогах старик, видимо не понимая, что случилось, звал на помощь сына. Мой сосед онемел. Старик наконец затих, и сын сел возле него, заплакал. Когда мы оба были детьми, его отец, тогда еще молодой, ласкал и меня вместе с ним. Мы не могли достать с дерева яблоко, и он сажал нас по очереди себе на плечи. Вспомнив это, я тоже заплакал. Я поклялся никогда не совершать подобного греха. Прошел год. Этот проклятый подушный налог увеличился еще в полтора раза, и меня начало томить смутное желание: скончался бы отец поскорее! Но отец, несмотря на преклонный возраст, копался в огороде, делал мелкую домашнюю работу и не собирался облегчить мне уплату налога. Однажды я прикинул, что, если отец проживет еще года два, мне придется стать рабом за долги. Что тогда будет с двумя моими малолетними детьми, женой, да и с самим отцом? «Не один я поступаю так!» — подумал я после того, как сборщики налогов пригрозили, что отберут хижину или землю — кормилицу всех нас. Все же я не решался ударить отца по голове. Ночью, когда он спал, мы с женой вывели детей во дворик. Я потихонечку связал отцу арканом руки и ноги, принес в хижину мокрую солому и поджег ее. Дым наполнил домик, я закрыл лаз и накрепко запер дверь. Когда на рассвете я зашел в хижину, отец уже не дышал. Лежал он как спящий. «Хорошо, что я не пролил его кровь», — шепотом сказал я жене. «Ну а это? Разве это не одно и то же? Ты — отцеубийца!» — говорил мне внутренний голос. Я вдруг закричал, бросился к трупу отца, рыдал… Никто не спросил меня, отчего он умер. А теперь каждую ночь я вижу его во сне. Он уводит меня с собой куда-то, и иногда я проваливаюсь в бездонную черную пропасть… Толкователи сновидений говорят, что скоро и моя душа должна попасть в подземное царство желтых источников, где обитает душа отца. Жаль, что тело мое будет лежать в чужой земле, а возможно, его съедят собаки даваньцев. Ах, если бы меня похоронили возле отца… Но отцеубийце разве суждено быть удостоенным такой чести?

Десятник еле выговорил последние слова. Из его глаз неудержимо текли слезы. И свободные шэнбины, и воины-рабы в красных выцветших кафтанах, прозванные «негодяями», сидели задумчиво, угрюмо. Даже Жэн Чэ, считавший, что незачем думать, сосредоточенно уставился в землю. Каждый перебирал в памяти подобные же случаи…

— Говорят, Сын Неба приказал увеличить налоги, чтобы шэнбинов стало побольше? Правда ли это? — спросил молчавший до этого свободный шэнбин.