Шэнбины начали было приближаться, но одни из пленных вдруг прыгнул, как барс, и обеими ногами ударил в грудь шэнбина с пилой, тот упал, опрокинув идущего за ним. Зубья выскользнувшей пилы прошлись по лицу и рукам палача, тот закричал. Буцюй с обнаженным мечом бросился вперед и отсек голову смелому даваньцу, тем самым невольно облегчив его участь. Возможно, пленный на это и рассчитывал: лучше умереть сразу, чем после зверских мучений.

Теперь остальным даваньцам связали еще и ноги. Палачи подошли к третьему пленнику:

— Скажешь?

— Нет!

Его оттащили в сторону еще живым. Из ног хлестала кровь, пленный стонал и корчился от боли. «Через несколько мгновений я умру, — думал он, слабея от боли. — Кому останется любимая жена? Что будет с малолетним сыном? Как тяжко покидать их!» Вдруг ему вспомнились слова мудрого старца, как-то говорившего, что, умирая, надо вспоминать о плохих поступках близких людей: так легче расстаться с жизнью! Он лихорадочно принялся перебирать в памяти день за днем. «В тот раз она, видимо, все же изменила мне, но я ей поверил… Да, точно, я оставляю неверную жену и избавляюсь от мук ревности! А сын? Что плохого он сделал? Ведь он не успел еще вообще ничего сделать! Ему всего три года… А, вот! Из него выйдет плохой человек, такой же, как сын соседа, азартный игрок в кости! Тот проиграл даже отцовский дом, теперь вся родня осталась на улице. Мой сын тоже будет таким! Я не увижу этого, не опозорюсь перед людьми из-за него! Да, мне лучше умереть. Душа моя будет чиста и успокоится возле душ предков. Да, прав тот старец, кажется, теперь мне легче. Ну что ж! Смерти ведь никто не избежит!»

Когда был истерзан четвертый пленный, наступил черед усатого Джуры.

— А ты? Тоже будешь молчать?

— Сначала развяжите меня! Потом поговорим.

Толмач перевел слова Джуры. Предводителям шэнбинов нужно было во что бы то ни стало выяснить, как осажденный город сообщается с внешним миром. Ли Гуан-ли дал знак. С Джуры сняли веревки, по шэнбины плотно окружили рослого даваньца.

— Говори! — сказал сяовэй.

— Мы с той стороны, — Джура указал левой рукой в сторону главных ворот, — вышли через… — Правой рукой он внезапно вырвал меч у стоявшего рядом шэнбина, одновременно ударив его ногой.

Джура размахивал мечом с такой быстротой, что шэнбины разбежались в стороны. Пробившись к лежавшим товарищам, он вонзил меч в сердце одному из них.

— И меня, побыстрее! — умолял другой пленный. Джура избавил от мучений и его. Теперь он, спокойный за них, кидался только на шэнбинов. Те были уверены, что одинокий смельчак все равно никуда не уйдет, и поэтому никому не хотелось рисковать жизнью, схватившись с ним в упор. Вокруг огромного шатра Ли Гуан-ли, куда предводители скрылись сразу, как только началась суматоха, бегали чинжины, увертываясь от меча могучего даваньца. Пустить стрелу из лука никто не осмеливался, опасаясь попасть в шатер цзянцзюня. Тем временем Джура прикончил четырех шэнбинов. Наконец стрела, пущенная изнутри шатра, глубоко вонзилась ему в грудь. Он упал. Палачи быстро подтащили полумертвого врага к бревнам и взялись за пилу: цзянцзюнь приказал убивать пленных только так. Придя в себя от невыносимой боли, Джура еле слышно произнес:

— Давань! Прощай!..

Ночной поджог смотровой вышки, невиданная стойкость и ловкость пленных даваньцев так поразили воображение чинжинов, что они с трудом верили в случившееся. Управитель войском Чжао Ши-чэн, почесывая голову, время от времени подавленно бормотал: «Все это случилось во сне или наяву?!»

* * *

Двое чакиров, ускользнувших от преследования шэнбинов, к рассвету, промокнув до нитки, добрались до углубления под отвесной скалой.

— Даже целая сотня шэнбинов не отважится прийти сюда, — сказал широкоплечий чакир своему рослому, стройному товарищу, выжимая свою одежду. — Мы перевалили хребет. Вот Улугтаг. — Чакир указал на остроконечную высокую гору. — По ту сторону ее — Эрши!

— Значит, мы ушли в противоположную сторону от входа в лахм?

— Да, придется обойти Ассаку через Палванташ. Сначала пойдем вниз по этой узкой долине, потом будет перевал, и мы выйдем на прямую дорогу.

— За сутки доберемся?

— Нет. Завтра днем придется скрываться. А в следующую полночь придем к лахму.

Отдохнув под утесом и поев горной малины, чакиры снова пустились в путь.

— Знаешь, почему друзья прикрывали наш отход? — спросил широкоплечий чакир, идущий впереди. — Ты нужный нам человек. Среди нас только ты знаешь язык чинжинов.

— Да. Еще потому, что я перешел к вам от них и кое-что знаю про врага.

— Верно, толмач. Из-за тебя я оставил своих друзей в окружении чинжинов.

— Тебе было поручено проверить, не заманиваю ли я вас в ловушку?

— Ты угадал. Но не обижайся, так нужно было.

— Я понимаю.

— Наверное, их уж нет в живых… — вздохнул даванец.

— А возможно, их до сих пор мучают. Чинжины мастера пытать.

— Думаешь, что кого-то из них схватили живым?

— Чинжины всегда стремятся к этому. Мертвый бесполезен, от него ничего не узнаешь.

— Наши и под пыткой не скажут.

Толмач и даванец долго шли молча. Каждый из них переживал про себя мучения чакиров, оказавшихся в руках шэнбинов.

— Да, так им, видно, было суждено. Что поделаешь… — снова тяжело вздохнул даванец.

— От судьбы никуда не уйдешь, — сказал толмач. — А меня судьба накрепко связала с даваньцами. В позапрошлом году, когда чинжины овладели кентом Ю, взял я в жены одну пленницу. Муж ее был убит в той сече. Она родом из этих краев. А теперь, когда мы снова пришли в Давань, по пути в Эрши, едва переправились через реку Йенчу Огоз, я тайком отпустил ее домой. Там у нее остались дочка да сын. Моя жена ехала за обозом вместе с женами пастухов. За войском следуют большие стада скота. Ночью она должна была укрыться в кустах, так мы с ней условились, а когда войско удалится — пробраться в свое село. Она знает здесь каждую тропинку. А я обещал ей при первом же удобном случае перейти на сторону даваньцев. Потом-то мы найдем друг друга. Я примерно знаю, где ее юрта.

— Ты сказал, муж ее был там убит? — дрогнувшим голосом спросил даванец.

— Да, был убит.

— В то время и я был там.

— Как? За стеной, что ли?

— Нет, в кенте. Нас осадили. Мы сражались. А ночью я с несколькими смелыми джигитами спустился со стены на веревках. Мы бросились в воду и поплыли вниз по течению. Только двоим из нас удалось живыми выйти на берег, остальные захлебнулись. Через горы мы пробрались домой.

— Наверное, дети и жена прыгали от радости, когда ты вернулся?

— Да, дети радовались, по и плакали.

— Почему?

— Мать их, моя жена, пропала там же, в кенте К). Искать ее было негде. Наверняка, она убита. Баба была бойхая. Она, должно быть, взобралась на стену и там билась. Кены наши неплохо стреляют.

Толмач промолчал. Он был занят своими думами. И чакир больше ничего не сказал. Шли молча. Пастушья тропинка петляла по крутому склону.

— Как зовут ту вдовушку? — спросил даванец.

— Ботакуз.

— А ее погибшего мужа?

— Камчи.

— Ах ты собака! — Камчи неожиданно бросился на толмача Юлбарсбилку.

Увертываясь от его удара, Юлбарсбилка попятился. Камчи выхватил из ножен кинжал и, ругаясь, кинулся на толмача. Ошеломленный Юлбарсбилка понял наконец, что этот даванец и есть муж Ботакуз! Камчи может убить его. Что ж делать? Этот широкоплечий даванец запросто его одолеет… Но ведь Юлбарсбилку специально обучали таким приемам борьбы, чтобы он сумел свалить любого сильного варвара, как говорили ханьцы. Одним из этих приемов и воспользовался толмач. Пинком в локоть он выбил кинжал из рук Камчи и в тот же миг, бросившись ему под ноги, опрокинул его назад. Камчи упал и кувырком покатился по крутому склону, ударяясь о камни…

Когда Камчи очнулся, ему показалось, что его везут на верблюде в кажаве — плетеной корзине над седлом. В горле пересохло.