Переступя порог сводчатой тронной залы, толмач поклонился до земли. Около трона сидели несколько беков.

— Что вас вынудило перейти к нам? — спросил Кундузбек.

Толмач ждал такого вопроса, но все же смутился.

— Я родился на берегах реки Урхун, — заговорил он, не зная с чего начать. — Молодость моя прошла у отрогов Хангайских гор. Там жило много чинжинов, попавших в плен, когда шэнбины нападали на хуннов. Они сеяли просо, репу, морковь. С детства я играл с их сыновьями и выучил их язык. Лет семнадцать назад ханьцы вновь пошли войной на хуннов и окружили орду шаньюя. Я тоже бился с ними. Но шаньюй был побежден, чинжины взяли нас в плен и погнали строить Чанчэн — Длинную стену. Потом нескольких молодых парней, знавших язык чинжинов, отправили в Чанъань.

— Ближе к делу! — остановил его Кундузбек, прочтя во взгляде Модтая нетерпение. — Кому сейчас нужны такие подробности!

— Я уже подхожу к самой сути, — заторопился толмач. — Нас обучили читать и писать по-циньски. О странах захода нам рассказывал человек по имени Таньи-фу.

— Тот самый Таньи-фу…

— Да, тот самый Таньихуннугань-фу, что был у вас вместе с послом Чжан Цянем, — подхватил толмач. — Из нас готовили толмачей для войска. Я чем-то понравился Таньи-фу, он часто приглашал меня к себе домой. Когда мы сблизились, Таньи-фу однажды раскрыл мне свое сердце. Он сожалел, что вынужден служить Сыну Неба. Оказывается, ему было сказано, что он поедет толмачом и помощником Чжан Цяня в страны захода, чтобы открыть туда Длинную караванную дорогу. Однако потом он убедился, что посольство Чжан Цяня имело иные цели. Оно должно было разведать пути к дальним странам, которые император хотел присоединить к Поднебесной. Послам Сына Неба поручено было также чинить раздоры между правителями этих стран. Таньи-фу говорил мне, что его глаза открылись слишком поздно! Он был очень одинок… Когда в комнату входила его жена — чинжинка, он тут же менял разговор и начинал превозносить Сына Неба за его отеческое попечение о варварских племенах и народах. Но как только она удалялась, Таньи-фу возвращался к прежней теме. Он горячо убеждал меня, что хунны, уйгуры, юечжи, усуни, даваньцы, кангюи, аланы — все это родственные народы, они понимают друг друга без толмача, потому что говорят лишь на различных говорах одного большого общего языка. Все эти народы происходят от единого корня, и всякая война между ними — братоубийство. Кок Тенгри не простит такого греха! Оттого Таньи-фу и сожалел, что служил Сыну Неба. Он говорил, что сам погряз в грехах, вся его жизнь прошла в заблуждении, но что он стар и уже ничего не может исправить. Потому-то он часто повторял мне: «Мои ошибки должен исправить ты!»

— Таньи-фу жив? — спросил сам ихшид, с интересом слушавший рассказ толмача.

— Нет, умер… Его убили…

— Дело известное! — понимающе кивнул Кундузбек.

— Позднее я узнал, что Таньи-фу вел такие же разговоры и с другими своими учениками. Один из них выдал его. Каким-то образом Таньи-фу заблаговременно узнал об этом. Он позвал меня и сказал: «Иди и тоже донеси на меня!» Я с негодованием отказался. Он настаивал: «Все равно на днях меня убьют, а ты должен остаться в живых!» Я сказал, что скорее умру, чем предам учителя. Таньи-фу рассердился: «Ты, оказывается, глупец! Можно ли швыряться жизнью зря? Скоро тебе представится возможность умереть с пользой для людей!» Тогда я согласился…

Толмач умолк. В его глазах стояли слезы.

— Выходит, Таньи-фу был уверен, что вас обязательно пошлют сюда, в Давань? — полюбопытствовал Кундузбек.

— Он все время говорил, что шэнбины пойдут в страны захода и им не обойтись без толмачей. Он это хорошо знал! Но он не говорил мне, что я обязательно попаду в Давань. Привела меня к вам судьба, веление Кок Тенгри! Я и сам убедился, что все мы — хунны, уйгуры, даваньцы — один большой народ, только принадлежим к разным аймакам и огушам.

— Да, вы перешли к своим, если это…

— Если это не ловушка? — договорил за Кундузбска толмач. — Вы правы, ханьцы способны на такую хитрость.

Прямота и откровенность толмача действовали подкупающе, но не могли окончательно рассеять сомнения правителей Давани.

— А как прикончили Таньи-фу? — Кундузбека, бывшего ясаулбеги, интересовали конкретные обстоятельства убийства.

— На рассвете его обнаружили повешенным у него во дворике на даваньской орешине. Пустили молву, что это хуннские лазутчики отомстили Таньи-фу за измену своему народу. Даже добыли где-то двух хуннов и публично казнили якобы за убийство верного слуги Сына Неба. Таньи-фу похоронили с почестями. Он сам не раз рассказывал мне о подобных проделках, обычных в Первом дворце Поднебесной, и я не удивился притворным слезам ханьских вельмож, оплакивавших смерть Таньи-фу, дорогого мне человека…

— А как вы спаслись? Действительно донесли на него? — спросил Кундузбек, все еще проверяя, не собьется ли толмач в рассказе.

— Нет, этого обещания я бы не смог выполнить, — признался тот. — Просто меня почему-то никто не расспрашивал про мои отношения и разговоры с Таньи-фу. Но в начале похода меня подвергли испытанию. Когда мы добрались до Хангайских гор, где прошли мои детские годы и молодость, мне подстроили случай убежать. Я же догадался, что это проверка, и не дал ни малейшего повода сомневаться в себе. Потому-то до сегодняшнего дня я и считался у них верным и преданным слугой.

— Что сделали чинжины с нашими беками, попавшими в их руки? — спросил Модтай.

— Почти всех перебили… Кому вырывали ребра, кому раздробили коленные чашечки… Это их обычай. Так казнят. Но Сиртланбек жив. Ему и еще двум бекам каких-то ваших кентов даже поставили отдельный желтый шатер и выделили буцюев, по-вашему охранников. Меня не было при их допросе — переводил сяовэй, немного знающий язык хуннов. Потом цзянцзюнь сам разговаривал с Сиртланбеком…

— Кое-что проясняется! Вот негодяй! — процедил Кундузбек.

— Сколько осталось шэнбинов? — впервые подал голос Чагрибек.

— Не менее сорока пяти тысяч.

— Думаю, что меньше! Не более тридцати восьми — сорока тысяч! — возразил предводитель.

— Возможно, и так. От нас это скрывают. Они опасаются, что любой из нас легко может превратиться в «языка». И они правы: вот я сижу перед вами и рассказываю обо всем, что знаю.

Ихшид посмотрел на царедворца. Тот кивнул толмачу, и оба они, пятясь, вышли из тронной залы.

Глава восьмая

«ВО СНЕ ИЛИ НАЯВУ?!»

Еще в первый день осады ханьцы отвели в сторону воду арыка, проложенного по горному склону и питающего Эрши через уложенные под землей глиняные трубы. Эта мера была предусмотрена еще в Чанъани, и потому при войске имелись люди, знающие дело водоснабжения.

Вот уже две недели, как осажденный кент оставался без воды. Осаждающие знали, что во внутреннем кенте всего два пруда и воды в них хватит укрывшимся за стеной людям и их скоту самое большее на четыре-пять дней. Никто не в силах долго терпеть муки жажды, да еще в такую жару. Оттого цзянцзюнь и не бросал шэнбинов на приступ: к чему лишние жертвы? Город скоро сдастся и так.

К концу второй недели осады в душу Ли Гуан-ли закрались сомнения в правильности его решения. Он тщательно скрывал их от предводителей: ведь он сам отверг предложение Чжао Ши-чэна и Ли Чи, не теряя времени, штурмовать город. «Нет у меня ни одного лишнего шэнбина, даже «негодяя»!» — сказал он им. Те, кто побывал в кенте вместе с толмачом-перебежчиком, не смогли выведать, кончилась ли вода в прудах: чакиры вели лазутчиков по городу с завязанными глазами. Неужели даваньцы нашли выход из явно безнадежного положения? Это надо во что бы то ни стало узнать! Но даже с самой высокой сопки невозможно увидеть пруды, а с этой стороны даваньцы заслонили их стогами люцерны.

Ли Гуан-ли велел за кольцом шэнбинов соорудить вышку из длинных брусьев и шестов, чтобы, взобравшись на нее, осмотреть пруды через боковую стену кента.