За несколько дней до изгнания оккупантов, когда Народная армия наступала по всему фронту, О Тонхак напился до белой горячки. В бреду его одолевали дикие видения: он слышал голоса замученных им людей, видел костёр у ног Мадан Све…
Те, кому он служил верой и правдой, даже о нём не вспомнили. Бросая оружие, оставляя на дороге «джипы» и тягачи, американская армия катилась на юг.
Когда О Тонхак пришёл в себя, он увидел, что лежит в маленькой сырой землянке, рядом с ним сидит повзрослевший Чхонён, а в уголке пригорюнилась Хван Побэ. Это она с сыном притащила сюда О Тонхака. Она же вырыла эту землянку.
Целый месяц прожили они, как кроты, в земле. О Тонхак, как ни странно, не падал духом. Что ж, покровителям его пришлось убраться восвояси. Но они вернутся — он верил в это.
— Вот увидите, зацветут чиндалле́[27] и они придут сюда снова,— твердил О Тонхак.
Через месяц он вместе с семьёй, крадучись, перебрался в деревушку Сингван: там его не знали в лицо.
Хван Побэ купила маленький домик и сделала в кухне тайник, куда О Тонхак прятался, когда кто-нибудь к ним заходил.
Сын его носил теперь фамилию Ким, жене О Тонхак велел вступить в кооператив.
— Забудьте, что меня звали О Тонхаком,— чуть ли не каждый день твердил он.— Я Ким Сончхун, понятно? — И он угрожающе переводил взгляд с жены на сына.
— Понятно, понятно,— торопливо кивала тётушка Хван.
Шли дни. И вот однажды тётушка Хван явилась с собрания с ошеломляющей новостью: председателем кооператива выбрали Килле — бывшую их батрачку. Нет, этого вынести О Тонхак не мог. Килле! Скулы сводило при одном её имени.
— Надо их уничтожить, всех уничтожить! — скрипел он зубами.
Он стал выходить вечерами из дому, шнырять по деревне. Ему удалось подбросить в корм вола гвоздь, подсыпать песок в мотор, он поджёг даже дом Мёнгиля, да проклятые мальчишки подняли тогда шум. И Килле быстро прибежала спасать дом…
Таким был отец Чхонёна. А он, Чхонён, дружил с Мёнгилем. Какой ужасный путь выбрал О Тонхак! А ведь Чхонён когда-то верил ему!..
Да, не всё сразу осознал Чхонён. День за днём менялись его взгляды и представление о жизни, менялся он сам. Поездка в Пхеньян помогла ему понять многое. Всем своим существом ощутил он великую силу народа, понял окончательно, что с отцом ему не по пути. А после сбора, после рассказа матери Мёнгиля он возненавидел отца.
Он вырвется из этой грязной норы! И пусть даже все друзья отвернутся от него, он обо всём расскажет Мёнгилю. Сколько раз он уже решал сделать это, но у него не хватало мужества. Он боялся потерять друга. Чхонён знал: в тот самый миг, когда Мёнгиль обо всём узнает, он, Чхонён, навсегда останется одиноким.
Вот и сегодня: ведь он уже подошёл к воротам, а потом повернул назад. В который раз смалодушничал!
3
О Тонхак дрожал всем телом. Пака взяли! Только что об этом ему сообщила жена. «Конец… всё… конец… Всех выдаст… Этот мерзавец продаст…» Зубы его клацали, длинные волосы рассыпались по плечам, бледное, давно не видевшее солнечных лучей лицо походило на маску. И только заплывшие глазки по-прежнему зло сверкали.
— С ума сойти! Прямо сойти с ума! Вот горе-то!.. Ох, злая наша судьбина…— хватаясь рукой за сердце, причитала жена.
О Тонхак остановил на ней холодный взгляд.
— Ничего, ничего…— проворчал он.— Думаешь, со мной так легко справиться? — Похоже было, что он уговаривал сам себя.
— Замолчи! — От ярости у тётушки Хван даже губы дрожали.— Что ты можешь сделать? Вот возьмут меня… А всё из-за тебя! Тебе-то что, сидит, скрестив ножки, и всё! А я? Думаешь, за тебя отдуваться буду? И Пака ты погубил! Ох, беда, беда!..
О Тонхак покосился на жену, фыркнул.
— Брось молоть чепуху, противно слушать! Ну взяли этого дурака, а ты тут при чём? Ты же «вдова» — вот он к тебе и ходил. Сама говоришь, болтали…
— «Болтали»!.. Что ты знаешь, сидя-то взаперти? А найдут тебя, что будем делать? Эта… председательша… она же тебя как облупленного знает. А чего она каждый день в уезд шляется? Курсы у неё, видите ли, какие-то…
Она смотрела на него глазами, полными ненависти, а он уловил из её визга важную для себя новость — председательша повадилась ходить в уезд. Он прищурился и вдруг цепко схватил жену за руку.
— На курсы, говоришь, ходит?
— Отцепись! — окрысилась тётушка Хван.
— Не ори! — рявкнул О Тонхак.— Говори, ну! Каждый день ходит?
— А то… И чего ты злишься? — перетрусила тётушка Хван. Она знала своего мужа и боялась его.— Всё на мне срывает…
Но О Тонхак уже не слышал нескончаемого потока её слов. Какая-то мысль пришла ему в голову, мысль страшная, чудовищная…
— Во сколько она возвращается? Какой дорогой? — быстро спросил он.
Тётушка Хван нехотя отвечала. А он сидел поджав ноги, щурил по давней привычке глазки-щёлочки и думал. Пака схватили… Но он, О Тонхак, так просто в руки не дастся…
Картёжник и спекулянт Пак Пхунсам был в этом доме своим человеком. Но даже он не знал о существовании О Тонхака. Он ходил к одинокой вдове, доживавшей век вместе со своим угрюмым сыном. Тётушка Хван всячески высказывала Паку своё расположение, поила и кормила его и незаметно прибирала к рукам.
Это она надоумила Пака оклеветать старика Чинтхэ, когда сломался мотор на мельнице, по её наущению орал он у коровника всякие гадости деду Муниля, когда в желудке вола обнаружили гвоздь. Он же разносил по деревне тревожащие людей слухи.
Беспросветный пьяница, за деньги и водку он был готов на всё. Через Пака и тётушку Хван О Тонхак скупал потихоньку на рынке золото. Раз в неделю Хван Побэ ходила в уезд. Возвращалась она обычно поздно вечером, принося за пазухой золотые слитки, и Паку неизменно перепадало кое-что за посредничество.
Запах денег… Пак Пхунсам умел его чуять! Такой человек и нужен был до поры до времени О Тонхаку. Но теперь он стал опасен. Клубок начнут распутывать, от Пака ниточка потянется к Хван Побэ, а там и до него доберутся. Нужно выпутаться из этого клубка, и он знает, как это сделать. Вот только Чхонён… Как быть с Чхонёном? Разве не должен сын походить на отца? Вот он и походит… О Тонхак вздохнул. Ладно, с сыном он разбёрется. Сначала Хван…
Кто-то вошёл во двор. О Тонхак отступил в тёмный угол комнаты, но тревога оказалась ложной — это был Чхонён. О Тонхак мрачно воззрился на сына.
— Где был? — негромко спросил он.
Чхонён, не отвечая, снял кепку, повесил на гвоздь.
— Где был, говорю? — повысил голос О Тонхак.
— Почему ты всегда спрашиваешь? — с трудом выдавил из себя Чхонён и устало опустился на стул.
— Ты что затеваешь, а? Отвечай!
В одно мгновение О Тонхак очутился с ним рядом. Тётушка Хван, прислонившись к стене, тяжело дышала. У неё не было ни сил, ни желания вмешиваться.
Чхонён сидел, поглощённый своими думами, рассеянно глядя куда-то вверх, словно отыскивая что-то на потолке, и молчал. О Тонхак изменил тактику.
— Чхонён! — начал он вкрадчиво.— Ведь ты мой единственный сын. Кроме тебя, у меня никого нет. Ты один знаешь душу отца…
— Поглядите-ка на него! — расхохоталась вдруг тётушка Хван.— Чхонён — его единственный сын! Он, видите ли, знает душу отца!
— Помолчи-ка лучше,— бросил на неё косой взгляд О Тонхак.
— Чего ж молчать-то? — наклоняясь вперёд, едко спросила тётушка Хван и вдруг разрыдалась.
О Тонхак даже не взглянул на неё. Он всё пристальнее всматривался в сына. У того застыло на лице какое-то странное выражение, и, кажется, О Тонхак это выражение разгадал.
— Говори, что случилось?
Он потряс Чхонёна за плечо. Чхонён содрогнулся всем телом, и рука О Тонхака бессильно упала. Он не мог сдержать нахлынувшей вдруг ярости.
— Ты же мой сын! Знаешь, почему я терплю всё это? Потому что хочу вернуть нашу землю, наш мир… Вернуть для тебя! А ты? Нет, чтобы поддержать отца, ходишь как в воду опущенный…
