Пригласили на один из таких сборов и мать Мёнгиля. Она, как всегда, была занята, но для ребят время нашла. Накануне пионеры допоздна писали лозунги, вешали на стены картины. На сбор пришли ребята из других отрядов, а чтобы все узнали о сборе, решено было выпустить стенгазету.

Мать Мёнгиля стала за стол учителя. Её встретили громкими аплодисментами. Она улыбнулась. В новой нарядной юбке и ослепительно белой кофточке она казалась удивительно молодой. Конечно, лицо её было в морщинах — слишком трудную жизнь она прожила,— но большие её глаза остались ясными и глубокими. Она стояла и смотрела на молодые весёлые лица и не глазами — сердцем нашла среди этих лиц два особенно дорогих: Мёнгиля и Чхонёна…

— Ребята…— негромко начала она.

По классу прошелестел шумок, будто лёгкие круги пробежали по воде, потом вода успокоилась, стало тихо.

— Ребята, не забывайте полных крови и пота дней, прожитых вашими отцами и матерями… Они сделали всё, чтобы вы были счастливы…

Класс приготовился слушать.

Вот что рассказала им мать Мёнгиля.

3

Её родители были батраками в деревне Понтон. С утра до глубокой ночи работали они на полях помещика О Тонха́ка, оставляя на её попечение трёх сестёр и брата — она была старшей в большой семье. Мать и отец трудились не покладая рук, и всё равно семья не могла выбраться из долгов: очень уж высокими были проценты.

Ей исполнилось восемь лет, когда её забрали в услужение к О Тонхаку. Произошло это на удивление просто.

Однажды зимним морозным утром, когда с серого неба без устали валил снег, к ним в домишко пришёл управляющий. Он схватил девочку за озябшую руку и молча потащил к двери. Сестрёнки заплакали, ухватившись за её старую юбку. Управляющий грубо оттолкнул их и выволок девочку из дому.

— Тебя будут звать Килле,— сказали ей в доме помещика.

Это имя носила до неё маленькая батрачка, умершая несколько дней назад от брюшного тифа.

Так началась её батрацкая жизнь. Килле вставала с рассветом и работала до глубокой ночи. Спала, свернувшись калачиком, в клетушке, рядом с коровником; одеяла у неё не было.

Как тосковала она по своим родителям, по малышу-брату и сёстрам! Но она могла только горько плакать…

О Тонхак верой и правдой служил японцам. В доме его вечно пьянствовали японские полицейские, сборщики налогов, уездные начальники. Все они драли с крестьян три шкуры. Килле ненавидела их, но должна была им прислуживать. Она мыла гостям ноги, грела у себя за пазухой туфли О Тонхака, чтоб помещик не замёрз, когда решит отправиться в свою очередь в гости.

Как-то осенью, когда с гор дул промозглый, холодный ветер, помещик собрался ехать в волость. Зычным голосом позвал он Килле. Она не откликнулась. Она сидела, съёжившись, на кухне у очага, и всё её тело била крупная дрожь. Вчера Килле простудилась, у неё начался сильный жар, ио она не смела уйти в свою клетушку и сидела, уткнув лицо в колени и стараясь унять дрожь.

И вдруг Килле услышала грозный голос хозяина. Он звал её уже в третий раз. Она вбежала в гостиную. Налитый злобой помещик отоял посреди комнаты. Красные, пьяные глаза уставились на перепуганную девчушку. Он выхватил у Килле свои туфли и бросился на неё с кулаками.

Килле рванулась к дверям. Выбегая, она споткнулась о высокий порог, упала и потеряла сознание… Она лежала на мокрой земле, лил проливной дождь. Она бы, наверное, умерла, если бы не проходивший мимо с вязанкой дров Мада́н Све.

Пятнадцатилетний Мадан Све тоже батрачил на О Тонхака. Он увидел лежащую без чувств Килле, взял её на руки и принёс в батрацкую. Там он вымыл горячей водой её озябшие ноги, уложил девочку в постель, старуха кухарка приготовила рисовый отвар. Каждый старался как мог, и батраки вы́ходили Килле.

Шли годы… Чем старше становилась Килле, тем горше страдала она от унижения. Но она терпела. Терпела сжав зубы, из последних сил: должны же они расплатиться с долгами. У неё появились теперь новые обязанности. И самая тяжкая — ухаживать за женой помещика.

Каждый год отправлялась жена О Тонхака на стодневную молитву в буддийский храм. Там молила она бога послать ей детей. И три раза в день приходилось Килле носить ей в храм котелок с горячей кашей. Храм стоял на горе, в десяти ли от дома, ходить туда, да ещё с горячим котелком в руках, было мучительно тяжело.

«Зачем она молится? — часто думала в отчаянии Килле.— Всё равно ведь не помогает…»

Помещик мечтал о наследнике. Он отправлял жену на моления, приводил в дом молодых наложниц^[17], постился — всё было напрасно. Только раз родила ему молоденькая наложница сына, но, не прожив и месяца, малыш умер. День и ночь стоял тогда в доме плач женщин.

Жена помещика с каждым днем становилась всё злее и злее. Однажды, когда она истошно рыдала у себя в комнате, вошла Килле, неся на подносе настой женьшеня. Помещица выхватила у девочки настой, швырнула его в окно, потом рванула Килле за косу.

— Дрянь!..— визжала она, дергая Килле за волосы.— Из-за тебя всё!.. Это ты раздавила змею, когда я молилась в храме! Ты разбила яйцо несушки! Чтоб ты сдохла, проклятая!..

Она орала как сумасшедшая и колотила служанку. Килле молча терпела, а потом потеряла сознание от жестокой боли… Она и в самом деле наткнулась однажды по дороге в храм на змею. Килле торопливо опустила тогда наземь большую плетёную корзину, в которой стоял котелок с кашей, схватила камень и убила змею. И яйцо она разбила — правда. Она лезла на высокий плетень, чтобы достать сушившуюся на солнце тыкву. С крыши упал кусок черепицы — прямо на яйцо. Но при чём тут наследник? За что её так избили?..

Килле лежала на земле и горько плакала. Стояло полнолуние. Луна, как большой серебряный поднос, плыла высоко в небе, освещая всё вокруг. Где-то за горой куковала кукушка, трещали сверчки. Эти ночные звуки и шорохи ещё сильнее растравляли душу Килле. Слёзы катились и катились по её щекам.

Вдруг кто-то осторожно тронул девушку за плечо. Над ней стоял Мадан Све.

— Не плачь, Килле,— сказал он.—Зачем радовать этих мерзавцев.

Он был ещё совсем юным, но сколько страданий он уже перенес! Как потрепали его житейские бури!

В ответ на участливые слова Килле разрыдалась ещё сильнее. Когда она перестала наконец плакать и посмотрела на Мадан Све мокрыми от слёз глазами, она вдруг почувствовала, каким родным стал для неё этот человек.

— Килле,— тихо сказал юноша,— перестань себя мучить.

Он сел, поджав ноги, с ней рядом.

— Я хочу домой…— всхлипнула Килле.

— Ещё бы…— вздохнул Мадан Све.

И вдруг она лукаво улыбнулась:

— А если я уйду, тебе не будет без меня скучно?

Мадан Све не ответил. Он чертил что-то камешком на земле и улыбался. «Какая она ещё девочка,— думал он снисходительно.— Уйду, говорит. Кто её пустит?»

Они сидели рядом, два батрака, и жизнь их была одинакова — словно заросшее колючками, всё в рытвинах и ухабах поле. Оба шли через это поле, и видели одно и то же, и думали об одном, и души их были похожи. Мадан Све и Килле были безмерно одиноки, но, когда они сидели вот так, рядом, они как бы переливали друг в друга силы и скрашивали один другому тоскливое одиночество.

Как изменить эту проклятую жизнь, они не знали. Ничего- то они не понимали пока в жизни, не знали в ней даже буквы «кы»^[18], брели наугад, как слепые. Но оба смутно догадывались, что среди батраков, которых угнетали так же, как их, есть люди, знающие, что надо делать, и это помогало им жить.

4

Килле исполнилось восемнадцать, а она всё жила в доме помещика. Семья наконец расплатилась с долгами, но идти ей всё равно было некуда. Отец Килле умер, двух сестрёнок отдали в дома богатых соседей^[19], мать с младшей сестрой и братом, не в силах бороться с нуждой, покинули родную деревню — отправились искать счастья на чужбине.

Килле, наверное, всё равно ушла бы из постылого дома, но О Тонхак знал, как её удержать. Девушка была нужна ему: не было уголка в доме, которого не коснулись бы её заботливые, умелые руки. Где ещё найти такую служанку?