Мёнгиль развернул листок. Перед ним был рисунок: высокие горы, поля, на меже большое дерево. Пожалуй, это даже был не рисунок, а что-то вроде топографической карты.

— Смотри, мама.— Мёнгиль показал листок матери.

— Какие-то поля, горы… Это что, Чхонён так хорошо рисовал?— удивилась она.

— Что ты! — рассмеялся Мёнгиль.— Да ни в жизнь он так не нарисует!

Поужинав, Мёнгиль лег спать, а мать села что-то считать. Наутро, едва рассвело, прибежал Чхонён.

— Где мой учебник? — выпалил он прямо с порога.— Я вчера его здесь оставил!

Он даже дрожал весь от нетерпения. Мёнгиль подал ему учебник, и Чхонён принялся лихорадочно листать его. Найдя рисунок, он тут же захлопнул книгу.

— Что там у тебя за рисунок? — поинтересовался Мёнгиль.— Здорово нарисовано: поля, горы как настоящие…

Чхонён вздрогнул, потом, немного помедлив, ответил:

— Это когда-то отец рисовал…

— А что он нарисовал? — совсем тихо спросил Мёнгиль.

— Ну что…— растерялся Чхонён.— Разве не видишь? Горы вот, поля…

Вошла мать Мёнгиля:

— А, Чхонён… Молодец, что пришел! Как раз готов завтрак.

— Нет-нет, я пойду,— заторопился Чхонён, но она и слушать ничего не хотела.

Скоро все трое уже сидели на циновке за низеньким столиком.

— Помню, в такой же вот тёплый день объявили о земельной реформе,— задумчиво улыбнулась женщина.— Твой отец, Мёнгиль, тогда стоял во дворе на коленях, мял землю в руках и плакал от счастья. И твой папа, Чхонён, тоже, наверное, плакал в тот день от радости… Понимаете ли вы, мальчики, каким это было тогда событием?

— Угу,— ответил Мёнгиль, уплетая вкусную кашу.

Чхонён к ней почти не притронулся.

А вечером, встретив Чхонёна на улице, Мёнгиль так и ахнул от изумления: под правым глазом Чхонёна красовался огромный синяк, глаза заплыли, опухли, словно он долго плакал.

— Колол дрова и упал…— не дожидаясь вопроса, пояснил Чхонён и медленно побрёл дальше. Он даже не остановился поболтать с приятелем.

Глава третья

Ещё одно происшествие

1

С Мунилем в последнее время что-то случилось. Он перестал болтать и смеяться, не заходил уже, как бывало, со всеми своими вопросами и раздумьями к Мёнгилю и даже на речку его теперь было трудно вытащить. А ведь Муниль плавал лучше всех мальчишек в деревне и ещё недавно не прочь был этим похвастать.

Кёнпхаль, скорый на всякие прозвища, рассердившись на друга, называл его теперь индюком.

— Эй, индюк! — кричал он по утрам под окнами Муниля.— Пошли купаться! Хватит тебе дома сидеть.

Но Муниль даже не показывался.

«Что это с ним?» — недоумевал Кёнпхаль и в который раз плёлся на речку один.

А Муниль, дождавшись, когда опустеют выбеленные солнцем деревенские улицы, стремглав летел в коровник. У коровника он замедлял шаги, осторожно открывал тяжёлую скрипучую дверь и входил в полумрак пахнущего душистым сеном сарая.

В дальнем углу, на подстилке, лежал Оллук — краса и гордость деревенского стада. Около него, горестно покачивая головой, сидел на корточках дед Муниля — Токпо.

Оллук захворал. По ночам он жалобно мычал в стойле, ничего не ел и только пил и пил воду. Дед совсем голову потерял от горя. Каждый день на рассвете приходил он к Оллуку, приносил ему свежей травы и потом уже ни на шаг не отходил от вола и всё спрашивал:

— Ну что тебе дать, голубчик ты мой? Ну поешь хоть немного…

Оллук глядел на деда влажными печальными глазами и отворачивал морду от душистой травы.

Дед Токпо не знал, что делать. Три раза ездил он в уезд, привозил всяческие снадобья; привёз как-то даже ветеринара, и тот пытался лечить Оллука иглоукалыванием. Ничего не помогало. С каждым днём Оллуку становилось всё хуже. Он уже не жевал жвачку, целыми днями лежал на подстилке и не мычал, а лишь громко вздыхал.

Дед чувствовал себя виноватым перед всеми односельчанами: не уберёг вола! При встрече с соседями он отводил взгляд, не отвечая на ставший уже обычным вопрос:

— Ну, как там Оллук?

Вечером он ворчал на всех в доме, а утром опять уходил к своему Оллуку и проводил там весь день. Даже обед Муниль приносил ему прямо к коровнику…

Скоро вся деревня знала, что Оллуку совсем плохо. Ребята больше не звали своего товарища на реку, не смеялись над ним.

И Кёнпхаль прикусил язык.

— Я же не знал, в чём дело,— оправдывался он перед друзьями и обещал оторвать язык тому, кто хоть раз назовёт его друга индюком.

Как-то друзья все вчетвером нарвали в горах свежей травы, пришли в коровник. Вол лежал в дальнем углу, рядом с ним сидел на корточках дед Муниля и гладил его по впалым бокам. Муниль положил перед мордой Оллука пучок травы.

— Ну как, не лучше? — тихо спросил он.

— Куда там! — Дед безнадёжно махнул рукой. За эти тяжёлые дни он ещё больше состарился, стал ещё суше и словно бы меньше ростом.

К деду несмело приблизился Кёнпхаль.

— Что с ним, дедушка? — спросил он тихо.

— Кабы знать, разве допустили бы до такого? — вздохнул дед и, кряхтя, поднялся: — Помогите-ка сменить солому…

Ребята приподняли задние ноги вола, дед поменял подстилку. Чхонён сунул охапку травы прямо волу в морду, но тот даже глаза не открыл, только вздохнул.

— Поешь, милый, поешь…— приговаривал дед, ласково похлопывая вола по спине.

Потом, так ничего и не добившись, дед Токпо пошел, прихрамывая от усталости, в угол, где хранились корма. Муниль непонимающе смотрел ему вслед: «Зачем он идёт туда? Ведь Оллук всё равно ничего не ест».

Дед принёс большую пузатую бутыль с наклейкой, вылил из неё на тарелку какую-то жидкость и снова вернулся к волу.

— Поднимите ему голову,— хмуро буркнул он.

Ребята подняли тяжёлую голову Оллука, и дед, осторожно раздвинув ему пальцами губы, влил волу в глотку лекарство.

— Да… Не было горя…— вздохнул старик.— Девятый день мается…

— Может, он съел что-нибудь? — несмело предположил Мёнгиль, но дед покачал головой:

— Я ж ему корма-то даю, никто другой…

Снаружи послышались голоса. В коровник вошли мать Мёнгиля и её заместитель — высокий толстяк, дядя Кёнпхаля.

— Ну как дела? Полегче? — зарокотал толстяк басом.

— Какое! — махнул рукой дед.— Подыхает Оллук, как есть подыхает!..

Мать Мёнгиля молча присела рядом с волом, подняла ему веко. Вол не пошевелился.

— Когда вы заметили, что вол заболел? — спросила она.

— Да вот уж девять дней будет,— вздохнул дед.

— Девять дней…— задумчиво повторила мать Мёнгиля.

Мёнгиль внимательно посмотрел на неё. Словно молния мелькнула в его голове мысль — как же он раньше не догадался? «Девять дней… Девять дней…» — мысленно повторял он, возвращаясь домой.

2

В этот день весь их отряд полол кукурузу. Это был их собственный участок, и ребята очень гордились тем, что вырастили такую красавицу. Щедро удобренная навозом кукуруза золотилась на солнце. Её высокие стебли скрывали ребят.

— Ну что нового на нашей ферме? — разогнул усталую спину Мёнгиль.

Ребята и не заметили, как вслед за взрослыми привыкли считать своими и ферму, и Оллука, и всё хозяйство. Муниль не успел ответить. Вдали показался Кёнпхаль: мальчишки отправили его за водой.

— Глядите-ка, да он вроде без кувшина! — крикнул толстяк Чон.

Кёнпхаль действительно был без кувшина. Он во весь дух бежал к ребятам и что-то кричал.

— Сейчас опять что-нибудь насочиняет…

— Да, это уж по его части…— посмеивались ребята.

Наконец Кёнпхаль добежал до поля и, задыхаясь, крикнул:

— Да вы что, оглохли, что ли?.. Оллук, говорю, сдох!..

Он судорожно глотнул — во рту у него совсем пересохло — и без сил опустился на землю. Ребята растерянно молчали. Первым пришёл в себя Мёнгиль.