Ещё один удар по Зиновьеву, также косвенный, был нанесён в июне, когда ЦКК рассмотрел дело Г. И. Сафарова, до января 1926 года — редактора ленинградской газеты «Петроградская правда», органа Ленинградского городского и губернского комитетов партии. Ему никак не могли простить того, что он публиковал ответы Ленинградской парторганизации на вздорные, не имевшие под собой никаких разумных оснований обвинения Бухарина и Угланова в её адрес накануне XIV съезда. Ответы, которые в Москве всячески пытались истолковать как несомненное доказательство существования «ленинградской оппозиции».

Теперь же Сафарова обвиняли в том же, что ПБ позволило себе совсем недавно поставить в вину Зиновьеву и Каменеву — воспоминания о делах давно минувших дней. Оказалось, Сафаров не имел права вспоминать и напоминать другим о том, что Рыков ещё до начала Первой мировой войны выражал солидарность с «ликвидаторами», то есть с меньшевиками, посчитавшими необходимым для российской социал-демократии отказаться от нелегальных методов работы.

Не найдя достаточных оснований для возбуждения дела, президиум ЦКК всё же счёл обязательным 23 июня предупредить Сафарова: так как ему 14 января уже вынесли строгий выговор, то в случае повторения нарушения им устава будет поставлен вопрос о его дальнейшем пребывании в партии. Странную, даже бессмысленную формулировку ПБ поддержало и отметило в своём решении: «Наряду с повторением клеветнических сплетен, распространяемых враждебными партии элементами, т. Сафаров в своём заявлении 5 июля 1926 года легкомысленно прибег к новой инсинуации по отношению к т. Рыкову, обвинив его, что он якобы „бегал к ликвидаторам”, что полностью разоблачено фактическим заявлением т. Рыкова»[187].

Тем самым ПБ, точнее — его большинство, лишний раз напомнило всем очевидную истину: то, что позволено Юпитеру, не позволено быку. И вместе с тем ограничилось простой констатацией согласия с постановлением ЦКК, ибо ещё 13 мая направило Сафарова работать подальше от Москвы и Ленинграда — первым секретарём полпредства СССР в Китае[188].

Настоящим же достижением, подлинным успехом для ЦКК стало другое дело, начатое 7 июня (несомненно, при самой активной помощи ОГПУ) и завершённое всего шесть дней спустя, — против семерых членов партии, двое из которых занимали весьма значительные должности.

Наиболее известным из них был М.М.Лашевич, заместитель председателя Реввоенсовета СССР, заместитель наркома по военным и морским делам, в период Гражданской войны (с ноября 1918 года по август 1920-го) член РВС Восточного и Южного фронтов, командующий 3-й и 7-й армиями, в 1921-23 годах — член президиума Ленинградского исполкома (ниточка, прямо связывающая его с Зиновьевым), в 1923— 25 годах — командующий войсками Сибирского военного округа.

Его, боевого командира, ЦКК обвинила в организации 6 июня 1926 года «подпольного собрания членов партии», выступлении на нём «от имени оппозиции с докладом, извращающим положение партии; (он) сообщил собранным членам ВКП (б) ложные сведения о политике партии, восстановившие слушателей против центральных руководящих учреждений партии, дискредитируя руководящий состав ВКП (б), призывая к борьбе против большинства партии фракционными подпольными способами, чем пытался внести разложение и раскол в ряды единой ВКП (б) и создать в ней особую фракционную организацию».

Вторым главным обвиняемым стал Г.Я. Беленький, прежде секретарь Краснопресненского райкома города Москвы, с апреля 1926 года заместитель заведующего агитационно-пропагандистского отдела ИККИ — ещё одна ниточка, ведущая к Зиновьеву. Как и Лашевич, Беленький «явился одним организаторов подпольного собрания» 6 июня, «причём использовал то доверие членов партии, какое ему оказывалось тогда, когда он твёрдо проводил большевистскую партийную линию и сам беспощадно боролся со всеми оппозиционерами: председательствовал на этом собрании и таким образом несёт полную ответственность за эту попытку внести разложение и раскол в ряды единой ВКП (б) и создать в ней особую фракционную организацию».

Кроме Лашевича и Беленького, обвинение в организации «подпольного фракционного собрания» ЦКК предъявила бывшему члену бюро Краснопресненского райкома, работавшему заместителем директора деревообделочной фабрики И. С. Чернышёву и бывшему заместителю управделами Краснопресненского райкома, незадолго перед тем переведённому в Московский горком на должность инструктора Б.Г. Шапиро.

В ту же группу обвиняемых явно для придания ей большей значимости ЦКК включила и просто участников собрания 6 июня, «считавших возможным скрыть это от руководящих партийных органов» М.В. Васильеву — технического секретаря ячейки Водоканала Краснопресненского района, Н.М. Власова — рабочего Миусского трамвайного парка, и К.А. Волгину — работницу кондитерской фабрики.

Признали своё участие в том «подпольном собрании» только трое — Лашевич, Власова и Волгина. Остальные решительно отвергли все обвинения на заседании следственной комиссии. Однако ничто не могло уже повлиять на постановление президиума ЦКК, принятое 12 июня, объявившего строгий выговор с предупреждением Лашевичу, Беленькому, Чернышёву, Шапиро и Васильевой, а также предложившего очередному пленуму ЦК и ЦКК исключить Лашевича из состава ЦК и немедленно снять его с должности заместителя председателя Реввоенсовета СССР и лишить Лашевича, Беленького, Чернышёва и Шапиро «права занимать в течение двух лет какие бы то ни было ответственные партийные и советские посты»[189].

Только теперь ПБ посчитало возможным использовать материалы ЦКК. 17 июня, принимая решение о созыве 10 июля очередного пленума, четвёртым пунктом повестки утвердило дело Лашевича, Беленького и других[190]. Ну, а задачу с его помощью выйти непосредственно на Зиновьева, дабы всем стало ясно, что же это за «фракционная организация», предстояло решить, судя по всему, двум намеченным докладчикам — Куйбышеву и его заместителю как по ЦКК, так и по наркомату рабоче-крестьянской инспекции (РКИ) Н.М.Янсону, руководившему следствием. А иначе зачем были поиски «оппозиции», предпринятые Ем. Ярославским…

И всё же, полагая вопрос совершенно ясным, а потому и предрешённым, ещё до принятия пленумом соответствующей резолюции 1 июля ПБ поспешно вывело Лашевича из Совнаркома РСФСР, в который он входил по должности как зампред Реввоенсовета СССР[191].

Между тем тучи сгущались не только над сподвижниками Зиновьева, но и над ним самим. И совсем не потому, что партию начала беспокоить якобы созданная им «раскольническая организация».

Вот уже дважды, 27 и 31 мая, в ПБ безрезультатно обсуждали последствия последних событий в Великобритании. В сущности, пытались найти ответ на один-единственный вопрос: как быть дальше? Следует ли продолжать дружественные отношения с британским Генеральным советом тред-юнионов, используя для того созданный год назад Англо-русский комитет солидарности, или нужно прекратить их, а из комитета выйти. Вопрос далеко не простой, ибо он должен был определить политическую линию Коминтерна на ближайшее время.

Зиновьев чётко и недвусмысленно изложил свою позицию за неделю перед тем. Ещё 21 мая, выступая в Московском университете с докладом «Всеобщая забастовка в Англии и её мировое значение». Объявил провал стачки закономерным результатом несомненного предательства Генсовета, которое для него не явилось чем-то неожиданным, а было вполне предсказуемым.

«Первым нашим словом, — говорил он, наделяя себя даром предвидения, — когда мы узнали, что стачка действительно провозглашена, было предупреждение: движению угрожает опасность со стороны правых вождей. Весь дальнейший ход событий показал, что мы были совершенно правы… Мы были совершенно правы, когда с первой же минуты забастовки предупреждали, что Генсовет становится во главе движения для того, чтобы предать его. Возглавить, чтобы обезглавить».