— Чего тут делать-то, — проворчал Хозяин, поправляя отваливающийся кусок плесени на боку. — Человек — он и есть человек. Пнёт и пойдёт дальше. У них это в крови.

— А Владимир Давыдович говорит, что люди бывают разные, — возразила Тварь-с-Клыками, бережно придерживая свой самый длинный клык лапкой. — Надо дать шанс. А вдруг... чудо?

Они замерли в ожидании, готовые в любой миг высыпать из подвала и устроить предполагаемому обидчику такой отлуп, что позавидовал бы сам леший вместе с братцем и своими дрессированными болотными огнями в придачу. Хозяин уже потирал лапы в предвкушении — давно не было хорошей, праведной работы.

Николай, идя на звук, добрёл до мусорного бака. Писк усилился, стал совсем отчаянным. Плюнув, он нырнул прямиком в бак, кое-как подцепил и вытащил пакет. Когда развязал плотный чёрный полиэтилен, первое, что увидел, были чёрные бусинки-глазки. Крошечный щенок, нескольких недель от роду, тёплый, живой и беспомощный, непрестанно дрожал и плакал — горько, как всякий брошенный ребёнок.

Всё ещё ругаясь, но уже тихо и беззлобно, Николай затолкал щенка за пазуху, под куртку, сунул в карман найденный телефон и побрёл назад, глядя на светящееся окно своей квартиры.

Из подвала донёсся одобрительный шёпот.

— Ну что, братцы? — проскрипел Комок-Пыли-с-Присосками. — Годится?

— Годится, — кивнул Хозяин, отламывая кусок плесени и закидывая за ворот в знак высшего одобрения. — Удивил мужик! Сердце не замёрзло окончательно. Ещё шевелится там что-то.

— А я и не сомневалась! — прошипела Тварь-с-Клыками, и её хвост радостно завился улиткой. — Новогодняя ночь ведь. Время, когда любое существо — и человек, и мы — способно на чудо. Он свой шанс использовал правильно.

И три тени скользнули обратно в тёплые, пахнущие старой книжной пылью и сушёными грибами недра подвала, оставив в воздухе лишь лёгкий запах прелых листьев.

Николай вошёл в дом, отряхиваясь от снега. Настя стояла посреди комнаты, крепко обняв себя за плечи, как бы пытаясь удержать остатки собственного достоинства. Её поза была напряжённой, ожидающей новой атаки.

— На... — прохрипел Николай, его голос сорвался от холода и нахлынувших чувств. Он достал из-за пазухи маленький, тёплый, шевелящийся комочек и бережно протянул его жене. — Новогодний подарок нам с тобой. Голодный, кажется.

Её лицо дрогнуло. Гнев, застывший маской, сменился полным недоумением, а потом — внезапной и такой искренней радостью, что слёзы брызнули из глаз сами собой. Она бережно, как хрустальную вазу, приняла щенка и прижала к груди, к самому сердцу.

— Господи, крошечка ты наша... Кто же тебя такого масенького выбросил?..

Скандал испарился, как будто его и не было. Все обиды, все колкие слова вдруг показались мелкими, неважными и нелепыми перед лицом этого крошечного существа. Они вдвоём, забыв про всё, суетились на кухне: грели молоко, искали в интернете, чем кормить трёхнедельного щенка, мастерили из старого носка и бутылочки импровизированную соску. Потом Настя придумала просто макать пальцы в тёплое молоко и давать ему свой мизинец. Щенок, наконец согревшись и наевшись, сладко засопел у неё на коленях, и его крошечное тельце безмятежно вздрагивало во сне. Настя, улыбаясь, шептала: «Растёт...» и бережно подтыкала под бочок махровое полотенце.

А в это время в подвале...

— Ну что, доложил Владимиру Давыдовичу? — проскрипел Комок-Пыли-с-Присосками, нервно перекатываясь с боку на бок по бетонному полу.

— Доложил, — кивнул Хозяин, с глубоким удовлетворением наблюдая, как их психотерапевт делает аккуратные заметки в своём потрёпанном блокноте. — Говорит, очень хорошая динамика. И у людей, и, что немаловажно, у нас.

Закончив писать, Владимир Давыдович, бывший обычным психологом, а ныне — главным специалистом по внутриподвальной межвидовой терапии, одобрительно улыбнулся:

— Я же вам говорил — не все люди окончательно испорчены. Особенно в новогоднюю ночь. В них просыпается... ресурсное состояние.

— Мы его не случайно подкинули! — с гордостью прошипела Тварь-с-Клыками, сверкая самыми презентабельными из своих клыков. — Это же Наследник! Последний щенок из древнего рода Стражей Порога. Решили — если эти двуногие его приютят, значит, ещё не всё потеряно, и они достойны благословения.

— Он будет расти вместе с ними, — важно пояснил Хозяин, любовно приглаживая кусок особенно хорошо растущей плесени. — И приносить удачу. Настоящую. Не ту, что в лотереях выигрывать. А ту, что помогает мириться, прощать и находить общий язык. Мы же не можем вечно тут, в подвале, сидеть — надо и о городе в целом заботиться. Начинаем, так сказать, профилактировать.

А Настя с Колей с той самой новогодней ночи если и ругались, то совсем не всерьёз. Настя как-то сразу расцвела, похорошела — просто не узнать! И врачи, наконец, разобрались с её здоровьем, и на работе у Николая пошло в гору. Ну, а что вы хотели? В доме малое дитя появилось — пусть и на четырёх лапах. Стали жить по графику, спать ложиться вовремя, на свежем воздухе, опять же, гулять — в любую погоду. Тут кто угодно поздоровеет и помудреет!

И если иногда по вечерам, глядя на их освещённое окно, прохожие замечали за стеклом странные тени — то ли огромного мохнатого существа, то ли клубка с щупальцами — то думали, конечно, на игру света и тени. Но мы-то с вами уже знаем, что это Владимир Давыдович со своими подопечными заходил на чай, проводить сеанс поддерживающей терапии.

Найти Деда Мороза

Татьяна Васильевна давно мечтала поставить под ёлку сделанного из ваты Деда Мороза — но чтобы точь-в-точь такого, какой был в её далёком и почти забытом детстве. Тот, настоящий, ростом с пятилетнего ребенка, хранился на чердаке бабушкиного дома и пахнул сушёными яблоками, сосновой смолой, а его ватная борода от долгой службы местами пожелтела, будто подкоптилась от новогодних свечей. Глаза-бусинки смотрели на мир с тихим одобрением, а на пухлых щеках лежал румянец, который они с бабушкой сами наводили кисточкой — одна щека всегда получалась чуть алее другой, что придавало лицу выражение добродушной шаловливости.

Он стоял на плотной картонной подставке, засыпанной блёстками, и в руке держал не просто посох, а целое произведение искусства — точёную палочку из берёзы, обвитую серебряной мишурой, а венчала этот прекрасный посох крошечная, невесомая снежинка, вырезанная из папиросной бумаги. Шуба Деда Мороза была не просто красной — алой, как спелая рябина на первом снегу, и со временем в её складках поселился лёгкий бархатистый, очень похожий на снег налёт из настоящей манной крупы, которую когда-то для пущего эффекта наклеила чья-то заботливая рука. Если поднести его к лицу, можно было уловить тонкие, волшебные ноты — хвои, бабушкиных цукатов и старого доброго детского счастья.

Татьяна Васильевна обожала антикварные игрушки: в них, казалось ей, горела искорка-душа и жило особое, ни с чем не сравнимое тепло. Вспоминала, как её собственная бабушка, знавшая толк в зимней магии, шептала когда-то: «Старые ёлочные игрушки — это мосты между прошлым и настоящим, между теми, кого нет, и теми, кто ждёт чуда».

Можно было, конечно, купить нового Деда Мороза на маркетплейсе или заказать у мастеров-рукодельников. Но в этом не было бы главного: подлинности, длинной личной истории, памяти о множестве ёлок, проведённых в кругу семьи. Татьяне Васильевне очень хотелось настоящего, — пусть не своего, своего уже никак не вернуть, — пусть чужого, но настоящего Деда Мороза из хорошей семьи.

Она несколько месяцев штудировала все подходящие объявления, объездила барахолки, даже в соседнюю область добралась — и всё напрасно. То попадалась китайская подделка с пластиковой улыбкой, от которой даже кот Архип, создание невозмутимое, несуществующую шерсть дыбом бы поставил, то состояние игрушки было такое, что проще похоронить с почестями, чем восстановить.