Момент, когда к мини-рынку, бесшумно рассекая сугробы, подкатил чёрный, лакированный до зеркального блеска автомобиль, она прозевала. Залюбовалась голубками своими, не иначе. Да и кто ж его, железного гордеца, ждал здесь, среди допотопных «Жигулей» и заиндевелых микроавтобусов?

Но зато увидела, когда из чёрного «Ленд Крузера» вышел средних лет мужчина в белоснежном пальто, пахнущий дорогим терпким парфюмом, от которого у тёти Любы невольно свернуло нос. Он был до неприличия красив, и в его глазах, исполненных неземной печали, плескалась бездонная лазурь. Воздух вокруг него чуть заметно дрожал и звенел морозной дымкой, а снег под ногами хрустел подозрительно мелодично, будто кто-то тихонько трогал хрустальные колокольчики.

Тётя Люба демонстративно пересчитывала выручку и бубнила под нос что-то про «мажоров, которые по людским дворам на лимузинах разъезжают, небось, в элитном „Олимпе“ цены на мандарины нынче кусаются?». Она уже мысленно готовилась отшить его вежливым, но ледяным: «Что вам?», каким отваживала слишком навязчивых щёголей, но в этот момент мужчина заговорил сам.

— Любейя? — растерянно произнёс он. Его голос был похож на перезвон сотен хрустальных колокольчиков, подвешенных на ледяных нитях. — Это правда ты?..

Женщина медленно подняла на него глаза — и в тот же миг воинственно прищурилась. Над его белоснежно-седыми волосами порхали хрустальные снежинки, которые, казалось, намеренно выстраивались в изящные узоры, и ни одна из них так и не опустилась на его белоснежное пальто.

— А, Борей... — выдохнула она, и в её сиплом голосе прозвучало нечто среднее между раздражением и усталым узнаванием. — Всё такой же франт. И пахнешь, как парфюмерная лавка в дни распродажи. Ты по какому вопросу? Мандарины брать будешь на весь ветродуйный отдел или просто поговорить? Только, предупреждаю, разговор дороже обойдётся — минута зимнего дня час летнего тянет.

— Я не верю своим глазам... Это действительно ты... Верховная Фея Сезонного Изобилия... Эталонная красавица, муза, богиня! — его голос колко звенел, а пар от дыхания закручивался в воздухе изящными вензелями. — Что ты здесь делаешь? В этом... этом теле? — Он с нескрываемым отвращением окинул взглядом её заношенный ватник, с которого сдуру пытался склевать семечку любопытный воробей, и валенки, покрывшиеся солевым налётом от придорожных реагентов.

— Тело как тело, — отрезала тётя Люба, сметая с прилавка увядшую веточку укропа. — Не хуже прочих. Греет, ходит, ящики таскает. А главное — не ноет по пустякам, в отличие от некоторых. А делаю я то, что делала всегда — обеспечиваю изобилие. Вот, видишь? — Она ткнула заскорузлым пальцем в гору ярких мандаринов, отчего один из верхних плодов покатился вниз, но она поймала его на лету с проворством жонглёра. — Полтонны солнечного цитруса. К Новому году. Это тебе не ресницами хлопать и вздыхать по ветрам переменчивым.

— Но ты была сильнейшей из нас! — воскликнул мужчина, и в его голосе прозвучала неподдельная боль. От его волнения фонарь над лотком закачался, заскрипев, и тени заплясали в диком танце. — Твои чудеса собирали амфитеатры! Ты могла летать! Мы все думали, ты пала в той великой битве...

— В какой, едрёна кочерыжка, битве? — фыркнула тётя Люба, ловко выкладывая пирамиду блестящих яблок. — В битве с Нотосом, что ли? С тем, кто клялся в вечной любви, а сам улетел с первой же южной бризой-вертихвосткой? Сердце — не поле брани, Борей. Его не завоюешь. Оно или есть, или его нет. А летать... — Она горько усмехнулась, поправляя ценник на хурме. — На кой чёрт мне летать, если тот, ради кого парила в облаках, давно в душных объятиях тропиков растворился? Мне на склад завоз вовремя нужен. Вот где настоящее дело. И чтоб цены на бензин не росли, а то товар из-за доставки подорожает. Вот вам и вся магия.

— Вернись, — попросил он, и в его глазах на мгновение плеснулась такая тоска, что снег вокруг его ботинок перестал хрустеть и лёг беззвучным пухом. — Ты нужна нам. Небесная Канцелярия простит. Все эти века... мы скучали.

Тётя Люба взяла в руки мандарин — крупный, с зелёной веточкой. Она поднесла его к носу и глубоко вдохнула аромат, на миг зажмурившись.

— Чувствуешь? — спросила она, открывая глаза. — Пахнет как, а? Солнцем, детством и Новым годом. А знаешь, почему он так пахнет? Потому что настоящий. А ты, красавчик, помнишь, когда вы в последний раз делали что-то настоящее? Не иллюзию, не мираж, не теоретический расчёт вероятности чуда? Две с лишним тысячи лет назад, если мне не изменяет память. А с тех пор только сказки одни рассказываете, да и те всё больше страшные... Академия, блин, теоретических чудес... А в это, — она потрясла мандарином перед его идеальным носом, — верят все. Бабушка, которая копит пенсию на подарки внукам. Мать-одиночка, которая хочет порадовать ребёнка. Студент, у которого на счету триста рублей, а до стипендии неделя. Вот он, елки-моталки, критерий! Сладкий, дешёвый и не мороженый. Вот где чудо. Осязаемое. А вы там на небесах... вы просто красивые картинки рисуете. Облаками по яркой лазури, ага... — она опять прищурилась, словно эта фраза напомнила о чём-то... или о ком-то.

Мужчина порывисто подался к ней, и от его движения стоявший рядом ящик с гранатами на мгновение покрылся инеем:

— Я найду Нотоса! Я пригоню его сюда, заставлю раскаяться, он на коленях будет у тебя прощение вымаливать!

Она лишь устало отмахнулась, глядя куда-то в сторону.

— Найдёшь, конечно. Устроите нам невиданное сражение циклона с антициклоном, а у нас, у земных, слякоть кругом и головы трещать будут ещё с неделю. — Тётя Люба хлюпнула носом. — Зачем он мне и его извинения тем более? Чего слова-то его стоят? Свистеть — не мешки ворочать! Он мне доверие вернёт с процентами, что ли? Запасы любви восполнит? Я лёгкой опять стану, от счастья светящейся и воспарю, блин, феей Динь-динь? Всё, сдохла ваша фея, я за неё! Теперь я тётя Люба, у меня сдача с пятисот, и мне ещё гречку на обед варить.

Она отвернулась, делая вид, что усердно смахивает снежную крупку с вороха ярких физалисов, но её плечи под ватником на мгновение ссутулились, выдав груз, который не уменьшат ни скидки, ни распродажи.

Но в следующую секунду она уже смотрела на мужчину в упор, и глаза её были сухи, как осенняя полынь. В них не осталось ни гнева, ни тоски — только спокойная, непреложная уверенность.

— Ты хороший, справедливый, но... Иди своей дорогой, Боря. Делай то, что ты так хорошо умеешь. Тучи нагоняй, метель закручивай, снега на Новый год много не бывает. — Она кивнула в сторону занесённых крыш, где его дыхание уже рисовало причудливые узоры. — Стужа тебя заждалась, поди? Вот и занимайся — а сюда не лезь. Не мешай людям праздник покупать. Людям нужно верить в хорошее. Маленькое чудо — оно, знаешь, всяко лучше, чем никакое.

Мужчина в белом пальто постоял ещё мгновение, глядя на неё с таким смешанным чувством ужаса и восхищения, что тётя Люба снова на него прикрикнула, благоразумно прикрыв ладонью весы от налетевшего порыва ветра:

— Чего уставился? Покупать будешь или нет? Триста рублей килограмм, с веточкой — триста пятьдесят! Без веточки, конечно, тоже ничего, душистые, сахаристые, но с веточкой — это ж сразу видно свежесть продукта!

Продолжая заворожённо смотреть на неё, он молча достал изящное портмоне из мягкой кожи и протянул хрустящую новенькую купюру.

— Дайте, пожалуйста, килограмм. С веточкой.

Она ловко взвесила мандарины на заиндевевших весах, насыпала в простой целлофановый пакет, сунула ему в руки и отсчитала сдачу мелкими купюрками. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Его — холеные, белые, с идеальным маникюром, холодные, как у статуи. Её — грубые, потрескавшиеся на морозе, в мелких царапинах и следах от заноз, но на удивление тёплые.

— С наступающим, — бросила она, уже поворачиваясь к подошедшей женщине с ребёнком, замотанным в одёжки как капустный кочан.

— И вас тоже... — тихо ответил он и побрёл к своей блестящей машине, сжимая в руке пакет, который вдруг показался ему тяжелее всех отчётных гроссбухов, метеосводок и поэм о вьюгах, вместе взятых.