— Каких?

— Как вы. Принципиальных.

— Большинство! Не за страх трудимся.

— А она — за деньги. — Видя недоумение агента, Марина пояснила: — Женщина это. В вашем ведомстве работает. Мне Родик говорил.

— Та-а-ак...

Лисичкина тронула его за плечо:

— Надо идти.

— Дайте сообразить — куда.

— Не утруждайтесь. Поедем ко мне. Ваши адреса наверняка «под колпаком», а меня никто не видел, никто не знает, кто я, что я, так что квартира стопроцентно «чистая».

Быстров задумался. Такой вариант он не рассматривал. Расспросить о брате Родионе, выяснить, что побудило Марину броситься на помощь пленнику Динозавра, — лишь это входило в его планы. Потом они должны расстаться... Грустно, но правильно.

Он качнул головой и сказал:

— Не годится. Оставаясь со мной, вы подвергаете себя опасности. Я не имею права...

— Своей жизнью я распоряжусь сама! — отрезала девушка. — К тому же я успела увязнуть так, что глубже некуда. Все, хватит рассусоливать, двинулись!

Лисичкина одернула маечку с Микки Маусом и увлекла спец-агента в кусты. К стыду своему, он не очень сопротивлялся.

За кустами был забор из остроконечных железных пик, чье предназначение — протыкать животы иноземным шпионам — осталось в далеком прошлом. Ныне ограда выполняла лишь декоративные функции. Прятавшийся за ней институт, не имевший даже косвенного отношения к атомной энергетике, никому и задарма был не нужен. В пользу такого умозаключения говорило хотя бы то, что метров через пятьдесят Матвей и Марина натолкнулись на распахнутые настежь ворота, прутья которых оплел колючими ветками боярышник. Пятнадцать лет они стояли так, приглашая заходить каждого, будь то спонсор, интересующийся немногими оставшимися в институте светлыми головами, или пьяница, мучимый жаждой раздавить пол-литра в интеллигентных условиях институтского сквера. Кого ученые не ожидали увидеть в воротах, так это гонца с известием об увеличении бюджетных ассигнований.

Матвей выглянул. Оживленной улицу Гамалеи, поименованную в честь академика, врача и биохимика, назвать было нельзя. Машины шли не слишком часто, прохожих не видно. И это хорошо. Стороннее внимание им ни к чему, а с таким убогим внешним видом они так и бросаются в глаза, чтобы надолго остаться в памяти.

На тротуаре они повернули направо и минуту спустя, у поворота, увидели слева грузное здание больницы, прямо — пятиэтажную школу, а между ними торец стоматологической поликлиники.

— А вон моя «ласточка».

У поликлиники в окружении куда более импозантных машин стоял его «жигуленок». Признаться, Матвей не ожидал увидеть «ласточку» там, где он ее оставил. С другой стороны, кто позарится на этакую древность? Ну не Динозавр же, магнат и негодяй! Вот если бы Сидоров знал, что скрывается под капотом... Но и тогда вряд ли. Он что, «фордовских» движков не видел, что ли?

— Какая из? — спросила Лисичкина, верно сообразившая, что речь идет об автомобиле. Видимо, особенности мужской психологии были ей знакомы.

Ответа она не получила.

Спецагент, ступивший на проезжую часть, неожиданно повернулся, обнял ее и припал губами к ее губам. Марина забилась, но вырваться смогла лишь после того, как Быстров ослабил объятия.

— Вы с ума сошли?

— Извините. Так было надо.

— Вам?

— И вам тоже.

— Мне? С чего вы взяли?

Она осеклась, потому что увидела, как надраенный до блеска джип «Чероки», только что промчавшийся в метре от них, сворачивает к автомобильной стоянке у поликлиники. У заднего стекла джипа болтался игрушечный осьминог.

Из автомобиля вывалились четыре зловещего вида амбала. Не глядя по сторонам, они направились к «жигуленку» спец-агента.

«Спохватился Динозавр, — констатировал Матвей. — Засаду решил устроить. Обставляет флажками, как загонщик волка. Значит, не верит в нашу безвременную кончину и допускает, что мы выберемся из подземелья».

— Марина, я был вынужден... — стал оправдываться он.

— Прощаю, — сказала Лисичкина отчего-то с ноткой неудовольствия.

Амбалы тем временем окружили машину. В руке одного из них блеснула стальная полоска. Она скользнула в щель воздухозаборника, и капот поднялся. В руке другого амбала появилась монтировка, с нею он и полез под капот.

Быстров понял, что его грубо лишают средства передвижения. Сейчас раскурочат мотор и встанут где-нибудь неподалеку беглецов дожидаться. Но каков Динозавр! Такую малость, что оплошают его бандюганы, не сумеют остановить агента на пути к «жигуленку», лови его потом по всем дорогам, — и ту учел!

— Подождите здесь.

Быстров подтолкнул спутницу к автобусной остановке, где Марина могла укрыться за металлическими стенками павильона. Ему же прятаться надоело. Да, конечно, удар исподтишка самый болезненный. Да, разумеется, есть логика в том, чтобы Динозавр считал его покойником. Все верно, но всему же есть предел! Зачем «ласточку» уродовать?

К тому же разворошить осиное гнездо, явить себя живым и заставить противника предпринимать поспешные действия, а значит, ошибаться — это тоже испытанный способ. И кто сказал, что он хуже удара бейсбольной битой по спине?

Оправдывая себя этим соображением, Матвей метнулся через дорогу, прокрался вдоль бетонного забора, соединяющего проходную больницы и поликлинику, после чего с независимым видом вышел из-за угла.

На него не обратили внимания — так, шляется какая-то пьянь грязная, а когда обратили, было поздно. Обойдясь без вопросов и предупреждений, Быстров подпрыгнул и дотянулся ногой до лба ближайшего амбала. Тот только и успел промычать «ы-э-ы!» — и распластался на мостовой.

— И-е-й-ё! — выдохнул сквозь зубы Матвей, использовав немалый запас ударных гласных, крутанулся и заехал ногой в пах следующему противнику.

— О-о! — согнулся тот, выронил монтировку и прикрыл ладонями свое изуродованное мужское достоинство. Заверещал: — Ю-ю-ю... — Потом загудел, опускаясь на колени: — У-у-у...

А Матвей уже переключил внимание на третьего. Тут оказалось достаточно сурового взгляда и демонстрации стального лезвия, выползшего из подошвы изжеванного мутакотом ботинка. Хлипковат оказался качок-казачок: дернулся, оступился, упал, залопотал что-то невразумительное.

Теперь четвертый. Это был сильный, опытный боец, с набитыми на костяшках пальцев мозолями, наверняка с каким-нибудь поясом по какому-нибудь виду восточных единоборств. Амбал-единоборец пригнулся, сделал обманное движение и тут же провел атаку с громким криком «я-а-я-я!».

Быстров не одобрял нарциссизма. Самолюбование ведет к омертвению души, к возвеличиванию собственного «я» в ущерб дружескому «мы», в конечном итоге — к погибели. Ибо человек — существо общественное, о чем и толковали мифы. Как ты к обществу, так и оно к тебе. В случае чего раздавить может! И несчастный позавидует участи Нарцисса, который, засмотревшись на свое отражение в воде, всего-навсего умер от голода.

Эти мысли вихрем пронеслись в голове спецагента, оставив после себя твердую решимость наказать братка, летящего на него со свирепым воинственным кличем. Будучи порядочным человеком, Быстров всегда давал сдачи. Будучи принципиальным, сдачу тоже давал. Иногда крупными купюрами.

Матвей поставил блок, отводя удар. Рифленая подошва просвистела мимо лица. За ней — штанина, за ней — пола куртки. А вот и физиономия, на которой выражение агрессии уступало место растерянности.

«Рожденный ползать летать не может», — вспомнил Быстров. Исходя из этого утверждения, он и выбрал удар. Шея у братка была короткая, но Матвей исхитрился полоснуть кончиками пальцев по адамову яблоку. Поклонник Шаолиня и прочей восточной муры, которая в подметки не годится нашему доморощенному руссбою, пролетел еще метр, после чего с шумом приземлился на спину и схватился за горло. Он пытался ползти, но лишь тыкался в амбала-неврастеника, сидящего на асфальте и поводящего опустошенными страхом глазами.

Быстров оглядел поле битвы. Получивший пяткой в лоб лежал без движений, однако грудь его мерно вздымалась, что обещало не очень долгое пребывание на больничной койке. Амбал с помятыми чреслами скулил и мелкими шажками семенил прочь. Неврастеник и каратист тоже не представляли опасности.