До начала дебатов они успели немного выпить и хорошо закусить чем-то срочно принесенным из управленческого буфета.

Первые минуты дебатов были разминкой. Ямпольский указал на очевидные сложности в жизни народа, а Афонин заявил, что знает об этом и работает, а не «тявкает из подворотни».

Потом настало время предвыборных роликов. Первым свою агитку представлял Ямпольский:

— Мы еще не начали говорить о деле Баскакова. Будь он виновен, я бы снял свою кандидатуру. Но Кима подставили. И я это докажу. Запускайте ролик!

На экране появился знакомый зрителям интерьер дачи Баскакова. Когда Лариса потеряла сознание и упала на кровать, все поняли, что перед ними то, что было за пять-десять минут до трагедии.

В ролике была не вся пленка, а монтаж из самых ярких эпизодов. Вот безвольно оседает на пол сам Ким Баскаков. Вот входят трое, один из которых несколько раз разворачивается к камере. Лицо во весь экран не вызывает сомнений — Щепкин.

Уже на последних кадрах, когда появились следователи и толпа журналистов, Ямпольский продолжил комментарий:

— Теперь все видели, как послушный губернатору генерал Щепкин подставил журналиста. А пленка подлинная. Смотрите дальше.

На всех экранах Дубровска появилось лицо дачника Петрова:

— Я был понятым и случайно на серванте увидел работающую камеру. Я сразу оценил ее значение и решил сохранить для честного расследования.

Потом появились выдержки из подвального допроса Ежа и Чижа. Они все подтверждали и заявляли, что задачи ставились губернатором, а платил за все олигарх Забровский.

Ролик Ямпольского еще не кончился, но редактор выдал на экран лицо Афонина крупным планом. Оно было неподвижным. Но оно было живее любых гримас и ужимок. Глаза кипели злостью и готовы были взорваться.

И взрыв произошел. Прямо под взглядами камер Афонин вскочил, отбросил от себя журнальный столик, невнятно выругался и развернулся. Оператор до конца держал в кадре его бегущую спину...

Дальнейшее было любопытно, но принципиального значения для сидящих в кабинете не имело. Лицо Дибича перестало быть добродушным. Шутки кончились.

Щепкин вдруг почувствовал, что московский гость играл с ним, как с мышкой. Все он знал заранее! И ребята его в приемной уже ощетинились и вытащили стволы.

— Веселое мы посмотрели кино, Щепкин. Даже и не знаю, как быть дальше.

— В Москве знают?

— Знают.

— И Сам знает?

— Знает. И очень злой по этому поводу. Говорит, что надо копать на двадцать лет назад. Говорит, что если на тебе хоть один труп есть, то обеспечит пожизненное... А твои Чижики, Щепкин, очень разговорчивые. И память у них хорошая. Они уже дали понять, что Баскаков не самое страшное. Как и дело Максима Жукова. Ведь так?

— Так... Я понимаю, Дибич, что крепко влип. Но я офицер. Я не хочу в наручники. У меня есть понятие о чести... Дай мне пять минут.

— Ой, только не надо о чести. Мне просто не хочется мусор из избы выносить. Даю я тебе три минуты. Прощай, Щепкин.

Ребята в холле тоже были готовы. Двое в штурмовых касках и бронежилетах. Они ждали отмашки Дибича. Но он молчал и демонстративно смотрел на свои часы.

Три минуты это не так мало. Это сто восемьдесят секунд. И они тянулись очень медленно.

Но все проходит! Пошло дополнительное время. Пять секунд. Десять... Дибич поднял руку, сигнализируя готовность. Но отмашка не потребовалась. В кабинете прозвучал выстрел. Потом что-то грохнуло и звякнуло.

Самолет совершал посадку в аэропорту Вены.

Позвонив из Москвы, Силаев попросил не встречать, а подогнать на стоянку его автомобиль. Хотелось самому сесть за руль и никому не объяснять, почему он едет на дачу, а не в офис. Старик наверняка ждет его в Венском лесу. Ждет, обидится и будет прав.

Проскочив мост через Дунай, Стас притормозил и вытащил мобильник:

— Привет, Ильич. Я уже в Вене.

— Знаю. Я даже знаю, что ты едешь в свой дунайский особняк, но боишься, что я обижусь. Верно?

— Верно! Как догадался?

— А я старый и мудрый. Ладно, не трать на меня время. Двигай на дачу. Там тебя ждут... Кстати, твой сынишка очень дельный парень. Я попросил, чтобы он меня дедом называл.

— Молод ты еще быть дедом для такого взрослого внука... А как Катя?

— Она прелесть. Все как ты говорил, но намного лучше. Боюсь, что ты ее недостоин.

— Почему?

— Она бы полетела к тебе и ни о чем не думала. А ты стоишь на обочине и со стариком лясы точишь.

Дом был большой. Стас пробежал все комнаты первого этажа, поднялся по лестнице, выскочил на балкон и сразу увидел ее. Катя стояла на берегу Дуная и смотрела туда, где под легким ветерком трепетал парус маленькой яхты.

Стас хотел крикнуть, но передумал. Он слетел вниз и, прихватив на кухне длинный нож, выбежал через боковую дверь в палисадник, за которым любовно ухаживал приходящий садовник по имени Курт. Начиная свою работу в цветнике, Стас понял, что завтра Курта хватит австрийский Кондратий. Но остановиться было невозможно.

Силаев бегал по клумбам и вырезал все самое красивое: лилии, астры, гладиолусы и другую красоту с непроизносимыми названиями.

Вскоре образовалась охапка, наподобие снопа. Это был русский букет. Пышно, щедро, от души и никакой икебаны. Японцы померли бы от эстетического шока.

Катя услышала топот и обернулась. Стас чуть замедлил бег, размахнулся и бросил вперед разноцветный сноп. Цветы веером легли к ее ногам.

Первые минуты они молчали, жадно смотрели в глаза друг другу, пытаясь вспомнить и понять.

Говорить они начали осторожно, шепотом:

— Катя, ты все знаешь?

— Да, мне Илья Ильич очень подробно все рассказал. Я даже читала отчет «Совы».

— А Федя? Он тоже все знает?

— Да! Я сомневалась, но Илья Ильич настоял. Он сказал, что так будет лучше.

— Не знаю. Но Ильич мудрый старик. Пока он не ошибался... И как Федор все это воспринял?

— Внешне спокойно. Но ты только не дави на него. Пусть он сам назовет тебя отцом. Ты потерпи. Это обязательно будет. Он сказал, что с первой встречи понял, что ты не просто очередной знакомый. Взгляд у тебя был какой-то особенный.

— Еще бы! Я первый раз смотрел на своего сына.

— А потом Федя спросил про свою фамилию. Я сказала, раз его отец Максим Жуков, то и он...

— Зря, Катя! Макс Жуков остался в той жизни. А я Стас Силаев. И я очень хочу, чтоб и у Феди и у тебя была та же фамилия.

— И что же мы будем делать под фамилией Силаевы?

— Будем жить!

От реки послышался звонкий крик. Федор увидел их и, держась за мачту, размахивал рукой.

И было непонятно: приветствует ли он мать, здоровается ли с приехавшим хозяином дома, или машет им обоим, своим родителям.

Владимир КУНИЦЫН

ОБЯЗАТЕЛЬНОЕ УСЛОВИЕ

Мой мир погибнет. Он может быть уничтожен любым способом — упавший метеорит, взрыв солнца, ядерная атака, смертельная эпидемия, инопланетное вторжение. Абсолютно любым. Тем, который придет в голову Ивану Турову. То, что мир должен погибнуть, есть факт, не вызывающий сомнений. И случится это очень скоро. Таковы условия.

Объясню все по порядку. Иван Туров — мой писатель. Я — Игорь Славин, его литературный герой. Туров создал меня специально для рассказа. Рассказ он намерен отправить на конкурс. Сейчас модно стало проводить литературные конкурсы. Наш — тематический. Последний день отправки через неделю. Обязательное условие конкурса — гибель мира. Спасти его нельзя никак. Надеюсь, теперь все понятно?

Я инженер электронной техники, альпинист, любитель красивых и даже умных женщин. Читаю Стругацких в подлиннике, из современной музыки предпочитаю чириканье живого воробья. Остальное подразумевается. Мне предстоит понять, что этот мир доживает последние дни. Потом, значит, катаклизм на Солнце, поток элементарных частиц огромной плотности — и через сорок восемь часов ничего живого на Земле, включая тараканов. По замыслу автора, я это обнаружил с помощью свежеизобретенного прибора, о котором еще не знают широкие массы и научные круги. Этим открытием я поделился со своим другом Колей со смешной фамилией Попкин, в прошлом первым умником нашего курса, а ныне начальником крупной лаборатории в соседнем НИИ. Николай отнесся к моему открытию серьезно, однако сообщил, что подобный сценарий развития событий исключен. Во-первых, магнитные поля Земли существенно снизят угрозу, а во-вторых, создать защиту для нескольких индивидуумов за два часа могут члены кружка умелые руки. То есть катаклизм, конечно, будет, но на полную гибель мира явно не тянет. Здесь Иван Туров моими устами должен был возразить Попкину, но, потыкавшись в законы физики, изученные еще в девятом классе, пришел к выводу, что возразить-то особенно нечего. Обозлившись, он, с помощью кнопки «Delete», грохнул мой прибор, наш диалог, а заодно и Колю Попкина, чтобы не умничал.