— Почему — мой?! — закричал он. — Этот Тарасян приехал из Молдавии, он совсем не армянин!

Если кто-то думает, что я попался на эту уловку хитрого Карена, то он ошибается. Национальный вопрос меня вообще никогда не интересовал.

— Твой — не потому, что армянин, а потому, что ты плотно занимался им в то время, — напомнил я. — И материалы, которые я предоставил, здорово помогли тебе.

— Если б не предоставил, я бы тебя посадил.

— Нет, Каренчик, ошибаешься, дорогой. Ты знал, что я следил за Тарасяном, но не знал, что имею. И никогда бы не узнал, если б я не захотел. Ну да ладно, вижу, ты забыл все это, извини за беспокойство — и всего!

Я наклонился, распахнул дверцу со стороны следователя, но он решительно захлопнул ее.

— Чего ты хочешь, Корнилов? Я, конечно, понимаю, что тебя интересует дело о строителях, рабочих твоего отца, но ничего не могу сказать.

— Скажи, что можешь. Карен, речь идет о моем отце.

— Зачем тебе это? Ты же сам говорил, что отец в упор не желает тебя видеть, — удивился Карен.

— Со времени нашей последней встречи многое изменилось.

Карен задумался, прикидывая все «за» и «против» неофициального сотрудничества с частным сыщиком. Видимо, «за» было больше, и он неторопливо сказал:

— Да? Слушай, Корнилов, я скажу кое-что, да? В общих чертах. Но ты в это дело лучше не влезай. А если что узнаешь, должен немедленно сообщить мне. Лады?

— Так не влезать или влезать и сообщать тебе?

— Не придуривайся. Знаешь, почему ты на коне, дорогой?

— На каком коне, Карен? Мне зарплату не платят.

— Заткнись, Андрей. Ты все равно влезешь, не сомневаюсь. И тебе скажут больше, чем мне, сотруднику официальных органов, понимаешь, да? И у тебя больше возможностей. Так вот, я тебе — а ты мне.

— Как в добрые советские времена. Согласен.

И Карен рассказал мне то, о чем я поведал в самом начале. А именно — Бородулин уговорил девушку отметить окончание ремонта, а она подмешала ему в бутылку виски экстракт бледной поганки, то есть отжала несколько десятков грибов, принесла в пузырьке сок и бухнула его в бутылку с виски. Именно в бутылку, а не в бокал. Яд был настолько сильным, что Бородулин очень скоро почувствовал себя плохо, а потом потерял сознание. Таня, видимо, не удивилась и уж совершенно точно не стала звонить в «скорую». Она взяла то, что хотела взять, и ушла. Дверь не заперла, просто прикрыла. Мотив ясен, дактилоскопическая экспертиза не показала наличия отпечатков иных лиц на бутылке и бокалах; две другие девушки и батька-бригадир подтвердили, что Таня осталась с Бородулиным. Теперь она исчезла. Украинские коллеги обещали помощь в расследовании, но вряд ли они будут разбиваться в лепешку и искать девушку, которая ограбила российского банкира. Наведаются к родственникам в Харькове, убедятся, что девушки там нет, и займутся своими делами. Таня может остановиться у подруги или любовника во Львове или Тернополе, и кто ее там будет искать? Дело ясное, но абсолютно бесперспективное. Поэтому хитрый Карен и поделился со мной информацией, которой грош цена в базарный день, — а вдруг я случайно откопаю интересные факты. У него-то больше ничего не было, как бы ни пыжился.

— А где она взяла поганки зимой? — спросил я.

— Хрен его знает. Может, выращивала в ящике.

— Проверил подоконники?

— Аты как думаешь? Чисто. В комнате они вдвоем жили с другой дамой — Анжеликой, та ничего такого не видела. Но могла выращивать в подвале, в котельной. Дала кому нужно, ее и пустили, якобы шампиньоны выращивать.

— Проверил?

— Слушай, за дурака меня считаешь, да? Пока определили, что за яд, время прошло. Думаешь, кто-то скажет, что инструкцию нарушал?

Не скажут, это верно. Я Поблагодарил Карена, еще раз заверил, что буду держать его в курсе всего, что удастся выяснить по этому делу, и поехал домой. Я почти не сомневался, что помочь отцу не смогу.

Дома меня ждал Борька. Я уже много рассказывал о нем, но могу и еще. Холодной весной я спас от гибели серого крысенка, приютил у себя и скоро обнаружил, что это очень симпатичная зверушка, дружелюбная, чистоплотная и невероятно умная. В общем, мы стали большими друзьями, и Борьку я теперь считаю членом моей семьи. Он стал солидным крысом: если вытянется на задних лапках, от них до носа — тридцать сантиметров. А если учесть и хвост сантиметров в двадцать, то совсем большой крыс получается. Но когда возьмешь его в руки — он по-прежнему малыш, преданный и очень симпатичный. И этот малыш умнее больших сенбернаров и овчарок, в чем я лично не раз убеждался. Он умеет логически мыслить! Не верите? Приходите, познакомьтесь, А то все мы грамотные, когда видим крысу на свалке, шарахаемся от нее, а она от нас. А что мы еще знаем о них, живущих рядом с нами? Что на них опыты проводят, потому как — умные? Да. Не на кошках, не на собаках, на них. А насколько они умные, живущие рядом с нами многие века и гонимые нами, понимаем ли? Знаем ли? О том, что их скелет и кровообращение мозга почти такие же, как у человека, слышали? (Это я в Интернете прочел.) Да ни хрена мы не знаем и знать не хотим. Тут впору задуматься, а насколько мы сами умные?

Борька, вцепившись розовыми пальцами в железные прутья, сидел под самым потолком своей высокой клетки и, склонив голову, делал вид, будто старается перегрызть прут. На самом деле он не грыз его, а таким образом показывал мне, какой он несчастный, сидит в клетке, и никто его не выпускает погулять. Его мисочки с продуктами и водой были сложены в стопку, что тоже, по мнению малыша, должно свидетельствовать о том, что ему не уделяют внимания.

Я сел перед клеткой, открыл дверцу. Малыш тут же выскочил, забрался мне на колени, потом на плечи, потом спустился вниз, уткнулся носом в мою ладонь и замер. Он был рад, что я вернулся домой. Я тоже был рад видеть моего малыша.

— Привет, мой хороший, привет, мой серенький, — сказал я, поглаживая малыша. — Извини, что задержался, дела. Но ты мог бы и потерпеть... Нет? Ладно, гуляй, а я пока займусь твоими продуктами.

Оставив Борьку в комнате, я взял его посудины и пошел на кухню. Я кормил малыша только тем, что ел сам, воду наливал очищенную, и даже сырую картошку мыл и чистил, перед тем, как предложить Борьке. Впрочем, сырую он не очень уважал, а вот вареную любил. В холодильнике нашлись вареные спагетти, вареная колбаса, свежие огурцы, что я и положил в мисочки, налил воды и понес в комнату. Малыш встречал меня у порога, тут же вцепился в джинсы и стал карабкаться на меня. Я поставил мисочки с продуктами и едой в клетку, посадил туда же Борьку, который успел вскарабкаться на плечо, запер клетку.

— Ты пока поешь, а я позвоню, — сказал я ему.

У малыша инстинкт — создавать запасы, и когда у него полно всего и клетка открыта, он таскает кусочки пищи за диван, там прячет. Я уж столько всего выгреб из-под дивана, что теперь, наполняя его мисочки, непременно запирал проказника в клетке. Ну а когда он сыт — пожалуйста, выходи и бегай.

Пока Борька обедал, а вернее, ужинал, потому что за окном уже стемнело, я позвонил Сырнику.

— Олег? Давай завтра к десяти ко мне.

— А что стряслось? — поинтересовался Сырник. — Пришла баба и принесла фантастические бабки?

— Дело, похоже, бесперспективное и неоплачиваемое, но заниматься им надо.

— Какого хрена, Корнилов?! — заревел Сырник. — У нас что, благотворительная контора?

— Нет, но дело касается моего отца. Он, правда, готов тебе заплатить, сколько пожелаешь. Я, понятное дело, работаю без денег. Это мой отец.

— Ты дурак, Корнилов! — еще громче заорал Сырник. — И тебе надо морду набить за такие разговоры! Я Владимира Васильича уважаю, он хоть и олигарх, а всегда говорил со мной на равных, советовался, когда ты в клинике лежал. Так что, если надо — я готов. И без всяких ля-ля!

Действительно, долгое время отец относился к моему напарнику лучше, чем ко мне. А когда я угодил в клинику, отец во всем советовался с Сырником и намекал ему, что, если случатся проблемы, он всегда возьмет Олега в свою службу безопасности. Но я знал, что не перспектива непыльной и прибыльной службы нравилась Сырнику, его больше всего подкупало то, что человек, который запросто общается с Лужковым, вице-премьерами, так же запросто говорит и с ним, бывшим омоновцем Олегом Сырниковым.