— Ты ничего не придумываешь, Олеся?

— А зачем? Вот на ней он бы точно женился, шоб москвичом стать. На шо ж ему Запорожье, если тут хорошо? Размечтался, а она его обдурила. Сама укатила на курорт, оставила мужа. То-то Ковальчук был такой мрачный в последнее время.

Это уже было интересно.

— То есть ты полагаешь, что Ковальчук мог отравить Бородулина, чтобы жениться потом на вдове, так?

— Ничего такого я не полагала, но когда Таньку убили, испугалась. В тот последний день хозяин выбегал в магазин за бутылками, а бригадир ходил по всей квартире.

— Допустим... но тогда зачем ему оставлять с Бородулиным Таню?

— Шоб на нее все и свалить.

— А зачем убивать ее было?

— Так я ж ей все рассказала про то, как он с Бородулихой этой... Ой, Андрей Владимирович, я ж не знала, шо Таню убьють, теперь боюсь, меня тоже ж могуть...

Ну и дела! Это что ж такое получается? Я напрашиваюсь в гости к отцу, прошу, чтобы и Васю пригласили, выведываю у него производственные секреты, полагая, что речь идет о крупномасштабной афере с вывозом капитала, а все оказывается куда как просто! Ковальчук захотел жениться на банкирше, может, она и обещала ему это, когда давала, но потом передумала. А он оказался упертым, решил, не будет мужа, не будет препятствий на пути к вожделенной цели. И пошел!

Так, что ли?

Ну и чем же я помогу отцу, если не Таня Бондарь, а ее начальник виновен в отравлении банкира? Выходит, права газета, не те люди работают в доблестной фирме отца? Не сплошь арийцы с нордическими характерами и без порочащих связей, а всякие бывают? Ничего криминального в этом нет, но газета была все-таки права...

Я как мог успокоил Олесю и отвез ее в общежитие в Митино. Стоял на лестнице, ждал, пока Анжелика откроет дверь, и лишь после этого пустился в обратный путь.

А в голове был полнейший сумбур.

Борька мой, встречал меня у двери комнаты, ничего ценного он не погрыз. Но белый лист со стола исчез. Я догадывался, где он — за диваном, разорванный на мелкие кусочки. Маленький хлопотун не сидел без дела, а обустраивал себе запасное жилище. В качестве строительного материала использовал бумагу. Хорошо, хоть бумагу, а не свитер, который я забыл убрать со спинки кресла.

Он не первый раз занимался строительными делами, однажды утащил под стол полиэтиленовый пакет и соорудил из него нечто вроде двустворчатой ракушки, дно устлал обрывками газеты с журнального столика, улегся и довольно поглядывал на меня из-под полиэтиленовой крыши. Я тогда похвалил его за смекалку, но пакет из-под стола убрал.

Похвалил и теперь, а потом посадил малыша в клетку, предупредил, чтобы он не пытался выбраться, и лег спать.

9

«Утро начинается с рассвета (для тех, кто еще не знает этого). Здравствуй, необъятная страна...»

Никак не могу понять, что означает «необъятная страна» или, там, просторы? И зачем вообще это нужно обнимать? Грузовик тоже необъятный, дом, завод, деревня, город, ну и что? Спрашивал у одной подруги, дипломированной филологини, она сказала, что у меня образное мышление не развито. А когда я спросил, что изменится, если сказать «неподъемная страна», она обиделась.

Утро давно уже началось и вовсю продолжалось, а я лежал и думал о том, что сказала вчера Олеся.

Получалось, у вдовы было два гипотетических любовника. Их могло быть и больше, но вначале следовало с этими двумя разобраться. Потому что, во-первых, оба могли быть заинтересованы в устранении Бородулина, чтобы с помощью вдовы решить свои проблемы. Вполне могли надеяться на это. Во-вторых, один точно был в квартире в день убийства, а второй мог быть таинственным посетителем. Ведь менеджер банка Бородулин наверняка работал с фирмой Хачонкина. И неприятности у банкира могли возникнуть из-за Хачонкина, вот он и сидел дома, ожидая, когда все уладится. Пришел Хачонкин, сказал: завтра или даже сегодня вечером потерянные было деньги окажутся на нужных счетах, — и Бородулин повеселел. Логично? Вполне. Из этого следует, что оба могли влить яд в бутылку с виски.

Оба могли убить Таню Бондарь. Но зачем? Даже если она знала о связи Ковальчука с Бородулиной, даже если пыталась шантажировать бригадира — доказательств-то никаких! Хачонкину тем более незачем убирать девушку, вина-то на нее падает. А если еще подбросить в шкаф с одеждой пару поганок (наверное, что-то осталось) да пару цепочек Бородулиной — и девчонке не отвертеться.

Но ее убили...

А есть ведь еще и Шарвар Муслимович со своими претензиями, возможно серьезными, к покойному. Да и словам Олеси не стоит слепо доверять.

Зазвонил телефон, и я понял, что пора вставать; лежа под одеялом не много поймешь в этом запутанном деле. Тем более Борька уже вовсю гремел в клетке своими пустыми мисочками, стараясь привлечь мое внимание.

Звонил Сырник.

— Привет, Корнилов! — заорал он в трубку, и я понял, что дома у Сырника никого больше нет. — Я тебе звонил вчера вечером, никто не подошел. Засиделся у отца, да?

— Нет, другие дела возникли. Что у тебя по Хачонкину? Только приглуши звук, а то он услышит.

— Сомневаюсь, — сказал Сырник, но громкость все же убавил. — Короче, такие дела. Фирма «Бриллиант», похоже, накрылась. Дверь крест-накрест заколочена и надпись «Все ушли на фронт».

— Это я уже слышал в песне Высоцкого.

— Ну так его песнями можно говорить на любые темы, ты же сам мне объяснял это. Я вот тут думаю, и — правда. Ты, например, можешь запросто сказать: «Но и утром все не так, нет того веселья», точно?

Что-то утро у нас выдалось уж больно филологическое!

— Обязательно скажу, если ты будешь лапшу мне на уши вешать. Не в смысле песен Высоцкого, они гениальны, а в смысле информации о проделанной работе.

— Ну, слушай. С фирмой все ясно. Но мы тоже не пальцем деланные. Короче, выяснил все, что мог. И даже фотографию достал, пересняли на ксероксе. Квартиру он снимал в Митино, я там часа два проторчал — света нет.

И общежитие в Митино! Совпадение?

— Ну, вот теперь можно сказать словами Высоцкого: «Значит, как на себя самого положись на него». У меня тоже есть новости, очень интересные. Встретимся через пару часов у педуниверситета. Лады?

На том и порешили.

Борька схватился лапками за прутья дверцы и пытался открыть ее сам. Свою пустую посуду он уже сложил стопкой в углу, но я все не обращал внимания, и тогда он решился на крайние меры. Просто удивительный у меня малыш!

Я, понятное дело, выпустил его, пусть разомнется, на кухне наполнил мисочки едой и водой, поставил их в клетку, запер ее. Пусть побегает, пока я душ приму, а потом будет завтракать в клетке.

Возле солидно обветшавшего здания уже стояла «копейка» Сырника, и, когда я остановил машину рядом, он вышел из нее, сел в мою.

— У него машина — «Хонда», цвета синий металлик, — сказал Сырник. — Я думаю, надо понаблюдать за вдовой, она должна с ним встретиться. Там и прищучим его.

— С какими уликами?

— Придумаем чего-нибудь. А можно и без улик. Чуток надавим — расколется как миленький.

Если Олег Сырников надавит — непременно расколется, но проку от этого никакого не будет, а вреда — сколько угодно. Без лицензии можно остаться.

— Я как раз собираюсь встретиться с вдовой, поговорить о Хачонкине, после этого она вряд ли станет встречаться с ним.

— Ну, так на хрена это нужно? — возмутился Сырник.

Я рассказал о вчерашней встрече с Олесей, о ее информации. Сырник подивился любвеобильности дамы, посочувствовал убиенному супругу и призадумался. Взгляды на жизнь у него были простые и понятные, какие вбили в голову в детстве, в рязанской деревне. В целом они вполне укладывались в заповеди Моисея. И Сырник свято верил, что если муж обеспечивает жену всем необходимым, то она обязана уважать его. А иначе — на хрена он корячится? Но тут жена поносит покойного мужа последними словами, тогда как сама не просто изменяла ему, а с разными мужиками! Таких женщин Сырник наказывал бы самым суровым образом. И сколько я ни твердил ему, что жизнь сложнее прекрасных заповедей Моисея, что на то они и существуют, чтобы было к чему стремиться, он своих убеждений не менял.