— Я? Стихи? Нет. С чего ты взял?

— Не знаю, на службе многие сочиняют. На втором году, понятно, на первом не до этого. — Гарик усмехнулся. — Я вот тоже сочинил четыре строчки. Любимой девушке послал. А она, стерва, я с армии пришел, уже с другим кадрит во всю.

— Бывает и такое.

— Ты сейчас так красиво говорил, ну, про горы, про вечность. Вот я и подумал.

— Брось ты, красиво. Так, что чувствовал, то и говорил. — Чуть помолчав, Пэр добавил: — Вообще-то мне хотелось что-нибудь написать. Те же стихи, например. Или про жизнь свою. Пожил-то немного, а ведь кое-чего повидал. Да какой из меня писака! Морду набить я могу. Могу две бутылки водки выпить, под закуску, конечно, в «очко»^[3] рубануть. В технике, в машине там какой покопаться. Нет, к стихам я не рожден. Пускай другие пишут. А мы читать будем на пенсии. — Впервые за долгие часы он рассмеялся. — Ну, ладно, передохнули — и вперед, друг мой Гарик. Наш бензин ждет нас.

Дорога пошла довольно близко от края — метрах в пяти-шести, не больше. Ночная прохлада бодрила тело и освежала голову. Прибавили темп. Вскоре ровная стена сменилась холмистыми насыпями, которые где пологими, где отвесными уступами уходили вниз. Местами они начинались буквально в нескольких шагах от дороги.

— Ночью тут на машине как на горной дороге себя почувствуешь. Зазевался — и вниз. — Пэр поддел ногой камешек, тот отскочил от дороги и покатился вниз. Вдруг Гарик остановился и как-то странно посмотрел на приятеля:

— Пэр! Канистра же там осталась. Там, где стояли у отвесного края.

— Точно. Во, дураки. Мозги запудрили друг другу горами да стихами. Забыли, зачем пошли. Честно скажу, на меня не похоже.

— Обожди, я сейчас сбегаю, я быстро.

— Давай, — ответил Старший, — я перекурю пока.

Гарик вернулся быстро, Пэр даже не успел докурить сигарету. Еще на бегу, махая канистрой, он весело закричал:

— Канистру меняю на сигарету. Лови!

Канистра полетела. Пэр то ли промешкал какую-то долю секунды, то ли в темноте нечетко сориентировался — рука лишь задела канистру, но не смогла ее удержать. Зато она явно изменила траекторию ее полета. Алюминиевая посудина упала на пологий спуск огромного отвала.

— Вот дитя малое, мать твою… — выругался Пэр, — лезь теперь за ней.

— Сейчас достану. Я ведь так, шутки ради бросил. Думал, что поймаешь. Дай сигарету.

— Сначала канистру достань, потом курить будешь. Время идет. Да осторожней лезь, а то еще шею себе свернешь.

— Ладно, ладно, пожалел сигарету товарищу! На том свете тебе все припомнится.

Хотя канистра лежала от дороги недалеко, достать ее оказалось делом непростым. Лезть пришлось по глине, сильно пропитавшейся водой во время недавних дождей. Ноги вязли в ней, затрудняя передвижение. Да и спуск был не таким пологим, как казалось с дороги. Наконец Гарик добрался до цели. Выпрямившись, он весело помахал канистрой.

— Может, еще раз попробуешь ее… — Он не договорил.

Потеряв равновесие, Гарик со всего маха грохнулся головой вниз и покатился. Пэр с ужасом наблюдал, как мелькают в воздухе ноги, руки, голова друга. Наконец он докатился до того места, где кончался пологий спуск и начиналась отвесная стена. Тело было уже в пропасти, когда Гарик успел схватиться руками за какой-то кустик, чудом приютившийся на самом краю обрыва. С дороги были видны лишь руки и макушка головы.

— Не дергайся, держись спокойно! Попробуй ногами упереться в стену! Я спускаюсь! Держись!

— Ничего, я держусь. Ногами не упереться. Мне не достать до стены. Кругом пустота.

Спускаться приходилось осторожно. Резиновые сапоги то проваливались почти до краев, то скользили. Раза два Пэр почувствовал, как съезжает вниз. Боясь потерять равновесие, он просто падал на задницу. В голове не было ничего постороннего. Только — как помочь другу. Он мысленно подбадривал себя: «Ничего, все будет нормально. Впредь дуракам наука — разыгрались, как дети. Все закончится хорошо, должно закончиться хорошо».

Гарик чувствовал, как силы покидают его. Уставшие мышцы вот-вот были готовы разжать пальцы рук. Он больше не кричал. Зачем попусту тратить силы? Лишь до крови закусил губы и закрыл глаза, мысленно твердя одно короткое слово: «Нет. Нет…» Он точно знал — Пэр сделает все, что надо. Иначе и быть не может. Главное — выдержать.

Спуск с каждым метром становился все круче. Удержаться можно было, лишь полусогнувшись, прижимаясь к земле. А ведь надо во что-то упереться, чтобы протянуть руку помощи. «Камень! За него я буду держаться сам. Хорошо, что он не ударился об него головой, когда катился. Я смогу за него ухватиться одной рукой», — мысли одна за другой четко и быстро выстраивались в ряд, не мешая работе рук и ног. «Расстояние остается еще большое, ни рукой, ни ногой мне не дотянуться. Эх, была бы палка или веревка!» Пэр раздумывал несколько секунд, которые ему показались часами. «Куртка, кожаная куртка! Он сможет ухватиться за рукав». Мгновение — и куртка была снята.

— Хватайся за рукав, я буду тянуть! Сперва правой!

— Пробую! — Рука Гарика почувствовала прикосновение кожи.

Легкий щелчок сломавшейся ветки оглушил Пэра больше, чем короткий вопль. Почти моментально донесся глухой звук упавшего тела.

— Гарик! Гарик! — Крик отчаяния и надежды остался без ответа. Лишь эхо разнесло по карьеру: «…аик!..аик!»

В первое мгновение Пэр готов был броситься вниз. Но что-то удержало его от безумства. «Может, потерял сознание? Может, еще жив?» — с надеждой подумал он. Он лихорадочно смотрел по сторонам. Метрах в ста от него пологие отвалы земли уходили почти до самого дна. Возможно, они и не доставали самого дна, а где-то обрывались выше. Отсюда не было видно. Но решение было принято, надо рисковать. Осторожно, где на корточках, где почти ползком, царапаясь, ударяясь, Пэр преодолел эти долгие метры. Несколько раз он кричал. Отвечало ему только эхо. В голове, словно по внутренней орбите, кружилась только одна мысль: «Он жив, он без сознания. Быстрее, быстрее. Он ждет меня!» Спуск оказался не таким крутым, как тот, по которому катился Гарик. Попадалось много камней. Это было и хорошо, и плохо. За камень можно было схватиться, упереться ногой. Но он мог и предательски выскочить из-под ноги. И тогда покатишься, а то и полетишь вниз. До дна оставалось метра три, когда спуск завершился отвесной каменной стеной. Не раздумывая, Пэр прыгнул. Ступня правой ноги приземлилась на острый камень. Через резиновую подошву боль вошла в ногу. Не обращая на нее внимания, прихрамывая, Пэр побежал.

Дно было усеяно большими и мелкими камнями, кое-где попадались барханчики осыпавшейся земли и песка. Жизнь всюду пробивала себе дорогу. Трава, кустарники, мох, даже карликовые березки прорастали сквозь глину и камни.

Тело Пэр обнаружил не сразу. Сначала он увидел тот обрыв. В том месте, по-видимому, грунтовые воды образовали неглубокую впадину в стене. «Поэтому Гарик и не мог упереться ногами. А высота здесь больше десяти метров», — все это пронеслось в мозгу быстрее молнии.

Пэр увидел Гарика тут же, за кустом, и не поверил своим глазам. Тот полусидел, вернее полулежал, прислонившись к огромному камню. Тонкая струйка крови чернела на его подбородке. Неестественно большие глаза спокойно смотрели на друга. Пэр бережно приподнял руку товарища. Он знал, что пульса нет, но отчаянно пытался его уловить. Рукой приподнял голову. Тыльная сторона кисти наткнулась на острый край камня. Положив тело на землю и прикрыв глаза, Пэр сел и застонал. Не зарыдал, нет, именно застонал. Его глаза выжали из себя лишь несколько скупых мужских слез. Со стороны могло показаться, что человек просто задумался. Вскоре он забылся. Правда, ненадолго. Ночная прохлада вернула его к действительности. В голове завертелась знакомая фраза: «А ведь ты не веришь. Вы ведь из породы неверующих. Ни в Бога, ни в дьявола не верите». Пэр вскочил и, заскрипев зубами, согнулся, словно получил удар в поддых. Сквозь сжатые челюсти он выдавил: «Анатас». И тут же выпрямился, широко расправил плечи и, будто перед многочисленными слушателями, во всю мощь своего голоса протрубил над карьером: «Не верю! Не верю! Не верю!» Эхо насмешливо отозвалось: «Верю! Верю! Верю!»