— Спасибо, дервиш. Тебя за что повязали?

— Я не дервиш, — откликнулся служитель религии, — я тюремный капеллан.

Он сел на скамью, сел хорошо, по-хозяйски, крепко; достал из саквояжа помидоры, огурцы, морковку, еще какую-то снедь и положил их на стол, на котором предварительно постелил «Биржевые ведомости». Затем, глядя куда-то поверх штабс-капитана, покопался в саквояже, извлек оттуда бутылку водки и два граненых стаканчика. Поставив их на стол, он ласково посмотрел на Валид-Хана:

— Тебя, что ли, завтра стрелять будут, сын мой?

— Я не твой сын, — злобно и дерзко ответил штабс-капитан.

— Смири, смири, гордыню. По близости к Богу я старше тебя и поводырь твой, — спокойно заговорил капеллан.

— У меня свой бог, — так же злобно парировал его доводы штабс-капитан.

— Иноверец? Вроде православного завтра шлепнуть должны. Так мне сказали. Ну да хрен с ним. Исповедоваться будешь? Надо к смерти как следует подготовиться, не на один день едешь.

— Давай поболтаем, — вдруг согласился Валид-Хан.

— Вот и славно, вот и славно… — обрадовался капеллан. Он разлил водку по стаканчикам, один протянул штабс-капитану, другой взял сам, — Ну, давай за знакомство. Тебя как зовут?

— Заки.

— А по-нашему как?

Валид-Хан поковырялся в памяти, в именах мусульманских и византийских.

— Александр.

— Вот и славно, вот и славно… А меня Николай.

Выпили, закусили.

— Ну, Саша, — начал капеллан, — перед уходом в другой мир надо хорошенько исповедаться…

— Какой еще другой мир?

Отец Николай довольно примитивно, хотя и красочно, начал пугать Валид-Хана кругами ада и живописать прелести рая. При этом он видимо все-таки что-то передергивал в теософских постулатах, потому что по его словам выходило так, что если Валид-Хан покается в этой вонючей камере именно ему, отцу Николаю, и сознается во всех грехах, то он пропустит Валид-Хана в рай, а если не сознается — пусть уж потом не обижается.

Валид-Хан почему-то на это рассердился, сказал, что пусть Коля идет с такой примитивной логикой либо в жандармское управление, либо на х… и пообещал набить ему морду. Потом он уличил тюремного капеллана в незнании им ни учения Фомы Аквинского, ни Святого Августина, ни апокалиптических исканий русского крестьянства. Отец Николай страдальчески морщился, виновато опускал глазки долу, курил папироску за папироской. А Валид-Хан уже развернул горизонты собственных верований. Он гвоздил отца Колю атманом и брахманом, кармой и самсарой, аватарой и ахамкарой. Капеллан вскакивал и бросался на Валид-Хана с криком: «В Руси живешь, гад, по-русски и верить должен!», но Валид-Хан точными ударами справа в корпус бросал его раз за разом на скамью. Штабс-капитан возбудился до того, что напророчил капеллану, что тот «к заблуждениям не будет причастен, он станет от них отрешенный бесстрастен». Но потом они оба успокоились и снова выпили по стаканчику.

— Вот и славно, вот и славно… — снова порадовался тюремный капеллан. Он достал из саквояжа замусоленный лист с длиннющим списком всевозможных грехов и стал читать его штабс-капитану.

Оказалось, что это были два великолепных грешника. Некоторые грехи, такие как мазохизм и кровосмешение, они, негодуя, отвергли, хотя Николай все же уточнил:

— Скажите, эмир, насколько я понимаю, у вашего папеньки было множество жен?

Штабс-капитан сей факт подтвердил.

— А не испытывали вы к его женам греховного влечения?

Валид-Хан хотел рассердиться, но потом спокойно объяснил, что его уже в двенадцать лет, в знак преданности Белому Царю, отправили в русский кадетский корпус. Что из соображений политики сыновья эмира постоянно женились на иностранных титулованных особах и оставались в Бухаре, а дочери выходили замуж за таких же иностранных особ, но уже из Бухары уезжали. Но даже если бы его не отправили в Россию, то никакого бы греховного вожделения он бы не испытал.

Многие грехи они обсудили со смаком и знанием предмета.

Обсуждать грех прелюбодеяния капеллан начал с воспоминания о том, как заразился триппером в Гонконге в бытность свою корабельным капелланом, а от этого безобидного приключения перешел к таким подробностям своих любовных грехов, что Валид-Хан причмокивал и покряхтывал от удивления, хотя и ему нашлось что вспомнить. Помянул Валид-Хан и Виолетту, но не покаялся.

Обсудили грех пьянства и пришли к общему выводу, что для русского человека выпивка не грех, потому что:

— русскому человеку без водки — смерть, она сопровождает его от крестин до заупокойной литии;

— в росписи государственного бюджета казенная продажа питей занимает почти одну треть дохода, следовательно, каждый сознательный гражданин должен выпивать и поддерживать государство (Валид-Хан и отец Коля не обсуждали деятельность самогонщиков и питие самогона);

— вино медленно разрушает нервную систему, ослабляет память, замедляет мозговую работу, тем самым формируя преданного нерассуждающего гражданина.

Обсудили грехи уныния, зависти, гордыни, измены и все так же весело и со смаком.

Правда, случались у них и расхождения. Обсуждая тяжкий грех убийства, штабс-капитан упрямо защищал полевые пулеметы и корабельную артиллерию, а капеллан отдавал предпочтение удару кинжалом и тщательно подготовленному яду, рецепт коего он дал тут же Валид-Хану под запись.

Говоря о грехе стяжательства, отец Коля с грустью признался, что крал постоянно и по мелочи, но богатства так и не нажил, а штабс-капитан, как выяснилось, никогда не крал, оттого, что незачем было. Как-то мимолетом, опустив глаза долу, капеллан признался в грехе однополой любви, совершенном однажды, но к этому времени кающиеся были уже основательно пьяны, сыты и довольны, и штабс-капитан капеллану этот грех простил.

Потом они долго спорили, прощать ли Валид-Хану врагам. Капеллан говорил, чтобы штабс-капитан на всякий случай простил, все равно отомстить не успеет. Валид-Хан решил с этим делом пока подождать.

— Ну ладно, Саша, — приговаривал капеллан, собирая остатки трапезы в саквояж, — ты главное не расстраивайся, с каждым может случиться. Раньше, позже, все мы в конце концов обречены. Каждый день жизни приближает нас к смерти. Молиться будешь?

Валид-Хан отказался.

— Ну ладно, я здесь неподалеку в своей каюте, чего захочешь, ну там табачку, водочки, а то и книжечку могу, ты уж позови.

— Дай мне бумаги два листика и перо с чернилами, — попросил штабс-капитан.

— Завещание писать будешь?

— Точно так, завещание…

Капеллан снова залез в свой саквояж и достал бумагу, перо, чернила. Потом забрал саквояж и, вновь пожелав мира пребывающим в узилище, ушел.

Из-под шинели выглянул Степанов:

— Что это вас на покаяние так развезло? Правда, это был скорее вакхический гимн, чем раскаяние. Было интересно. Хочу вас тоже развлечь. Расскажу вам окончание легенды о чурчженьском золоте.

— Подождите.

Валид-Хан пододвинул Степанову бумагу:

— Вот здесь и здесь поставьте подпись.

— Что это? — спросил Степанов.

— Это будет кассационная жалоба, а это — прошение о помиловании.

— Румянко не станет этого подписывать, побоится неприятностей…

— Я его уговорю… Так что о чурчженях?

Окончание легенды о золоте чурчженей, рассказанная прапорщиком Степановым.

Когда воины захоронили золото предков, стало неясно, как жить дальше.

Слышащий Небо спрашивал об этом Великих духов, но духи молчали. Рыбы и зверей на острове было в достатке, и опытные охотники не голодали, но зима все равно должна была наступить, а китайцы могли пожаловать на остров в любое время.

Великие духи все ещё молчали. И тогда в один, уже достаточно холодный день Играющий Лосось первым срубил и очистил дерево. Потом к нему присоединился Свирепый Кабан. И ровно через пять дней Играющий Лосось сказал шаману, что деревянный плот готов, надежен. И еще сказал Играющий Лосось, что он и еще пятеро воинов отправляются с ним в море на север.