— Анатолий Захарович, но ваша Мона висит в музее…

— Всего одна картина.

— Кстати, где же ваша модель?

— Что вы имеете в виду?

— Натурщицу.

— Ах, Лизетту…

Художник порывисто налил себе коньяку и также порывисто выпил. Затем долго оглаживал бороду, словно хотел придать ей правильное, более вертикальное направление. Этой заминки я не понимал.

— Сергей Георгиевич, Лиз отлучилась.

— Надолго?

— Мне неизвестно.

— Как?..

— Смылась она.

Брошено как можно беззаботнее. То ли сказалась моя профессия, то ли въедливый я от природы, то ли его борода дрогнула, но мой вопрос прозвучал излишне строго:

— Смылась — куда?

— Куда смываются женщины?

— Ну, к родственникам, домой…

— Здесь ее дом.

— Анатолий Захарович, вы намекаете на любовника?

— Вернется.

Я огляделся. Краски, рамы, холсты… Какие-то рулоны… Один стол завален каталогами музеев и галереей Европы… А где признаки дома? Чайник, кастрюли, банки с крупой…

— Анатолий Захарович, дамский плащ висит… Ее?

— Да.

— Тапки под тахтой…

— Ее.

— У нее были две дамские сумочки?

— Почему… Одна.

— Вон та, которая на стеллажике…

— Да, ее.

— Сбежала без сумочки?

— Лиза сумасбродна.

Следователь не то чтобы всех подозревает, но он видит мелочи, другими не замечаемые; для многих событий следователь допускает иное развитие, поскольку привык мыслить версиями. Тут версий могло быть с десяток, поскольку я не знал характера Лизетты, да и жизни художника не знал. Мне просто захотелось ему помочь.

— Сергей Георгиевич, а чего вы так запали на мою натурщицу?

— Еще в музее вам сказал, что меня поразил ее мученический взгляд.

— Это не ее взгляд, а мой талант.

— Вот и хотелось бы сравнить.

Я ведь пришел сюда за информацией: что за картина про Садко и подводного царя, могли быть к ней эскизы и Репин не японец ли? Глаза художника красновато блеснули.

— Если через неделю не явится, приму меры.

— Какие?

— Вы же юрист… Где найти частного детектива?

— Анатолий Захарович, моя помощь не устроит?

— Вы же не частный детектив.

— Нет, я следователь прокуратуры.

11

У майора был жизненно полезный принцип: если можно двигаться, двигайся. Поэтому меж окном и сейфом угрюмо тяжелела двухпудовая гиря, дожидаясь, пока ее двинут. То есть выжмут. Майор хватал ее, стоило кабинету опустеть, но оперативники в нем толпились постоянно.

О принципах: в юности их было много, но с годами они тускнели и выходили из употребления, как поношенные костюмы. Гирю жал множество раз, а теперь вроде бы надоело; раньше утренний душ принимал ледяной, а теперь слегка подпускал воды горячей; раньше перед работой съедал миску каши, а теперь тарелочку…

Сработала внутренняя связь. Угрюмо-приказной голос сообщил:

— Леденцов, из музея звонили…

Майор не отозвался, потому что дел по его линии в музее быть не должно. В голосе звонившего угрюмости прибыло:

— Чего молчишь?

— Товарищ полковник, неужели в музее труп?

— Картину украли.

— Я же курирую убойную группу…

— Леденцов, врубись. Общероссийский музей, картина известная всему миру, стоимостью в миллионы долларов… И я пошлю на происшествие рядового опера?

— А двенадцатый отдел ГУВД, антикварный?

— Само собой. Но территория-то наша.

— Еду, товарищ полковник.

Картины и антиквариат стали дороже валюты. Чаще воруют у частных коллекционеров, но стали покушаться и на музеи. Не так давно похитили две картины Василия Перова. Майор не помнил, нашли их или еще нет: занимался двенадцатый отдел ГУВД и прокуратура города.

В музеях Леденцова прежде всего удивляли не картины и скульптуры, а тишина. Есть же места в городе, где люди работают спокойно… В кабинете директора музея стояли цветы и пахло кофе.

— Покажите, где висела картина.

Директор, изящная женщина в прямоугольных очках, повела майора в зал, как она сказала, русского авангарда. Пока шли, она горестно поделилась:

— У нас почти двести тысяч единиц хранения.

Майор понял: мол, не уследишь. И он поддакнул:

— Две единицы хранения и то не уберегут.

— Где? — удивилась она.

— Частники. Три года назад у пенсионера увели картину «Провинция» Кустодиева, «Девочка в саду» Борисова-Мусатова и что-то Коровина. Ущерб под четырнадцать миллионов.

Зал русского авангарда показался Леденцову веселым и даже легкомысленным. Не то что суровые лица и темные краски полотен прошлых веков.

Прогал от украденной картины в глаза не бросался — кусок пустой стены. Если бы не деревянная рейка да свисавший шнурок. И майор спросил:

— Картина небольшая?

— По-моему, семьдесят на девяносто.

— Кто автор?

— «Натюрморт» Кандинского, 1918 год. Музей приобрел ее у бывшего ученика Филонова. Правда, наш атрибутор говорит, что авторство предположительное.

— Значит, картина дешевая?

— Что вы! Не один миллион долларов по ценам зарубежных аукционов. Справку я составлю.

Следователь Рябинин говорит: место преступления, что распахнутая книга — только надо уметь читать. На блестком полу ни соринки, на стене ни царапины… Что тут делать эксперту-криминалисту? Искать отпечатки пальцев на витом шнурке? Под силу ли криминалистике обнаружить их без четкой поверхности? И майор задал стандартный вопрос:

— Кто первый обнаружил пропажу?

— Как понять ваш вопрос?

— Что же тут непонятного? — удивился Леденцов. — Кто первый увидел эту пустоту?

— Никто.

— А вот как понять ваш ответ? От кого вы узнали о краже?

В стеклах ее очков плясали какие-то цветные шарики, словно перескочившие с ближайшей картины. Чего она не понимает? Испугалась? Но ведь еще не допрос.

— Видите ли, картина уже неделю здесь не висела.

— А где она висела?

— Лежала в реставрации.

Майора раздражали люди, которые выдают информацию мелкими порциями, словно крошат хлеб. Потому что не понимают конечной цели разговора, но эта образованная женщина знала цель, очевидную, как день за окном. Она спохватилась:

— Дело в том, что раму картины кто-то повредил. Испачкал чем-то синим и въевшимся. Пришлось отправить в реставрационную мастерскую.

— А там кто первый обнаружил пропажу?

— Я.

— А почему вы нервничаете?

— Как же… Картина больше недели пролежала без дела. Не найти специалиста.

Нервозность свидетеля частенько ставила в тупик. Поди догадайся, чего он волнуется — человека убил или утюг не выключил? Директора, видимо, беспокоили административные упущения. Но майора дергало иное:

— Расскажите подробнее.

— Я пришла в мастерскую первая. Картины на столе не было.

Кажется, появилось место происшествия, годное для осмотра и работы криминалиста. Майор оживился:

— В каком состоянии была дверь?

— Замок без всяких повреждений.

— Полагаете, вор подобрал ключи?

По лицу директрисы майор понял, что эту версию она не разделяет. А какую? Ключи были не у одного человека?

— Днем в мастерскую свободный доступ.

— Как понимать «свободный доступ»?

— Не закрываем на замок. Реставраторы работают.

Нанятые женщины и студенты убирают помещения, вытирают пыль…

— Их много?

— Да, надо глянуть в списки.

Ночью мастерская на замке, а музей на сигнализации и под вневедомственной охраной. Нет места происшествия, нет отпечатков пальцев, потому что картину унесли днем. Небольшая, без рамы. Скорее, кто-то из посещавших реставрационную.

Приехали опера из антикварного отдела ГУВД. Директриса спросила:

— Картину найдете?

— Зря вы придумали реставрацию, — высказался майор.

— Рама же измазана…

— А без рамы.

— Не понимаю…

— Рамы слишком пышные, в золоте. Отвлекает внимание от живописи.

12

Меня числят в старомодных не из-за возраста. Я, к примеру, не люблю карьеристов. Нынче же карьеризм в почете. Теперь учат не трудиться, не работать, не быть счастливым от любимого дела, а учат делать карьеру. Я мог бы порассказать о поломанных жизнях ради очередной ступеньки на бесконечной лестнице материально-административного успеха. Да, я бы мог порассказать о кровавых преступлениях ради карьеры…