Он налил по второй порции:

— Сергей Георгиевич, хочу выпить за вас.

— Ну почему за меня?..

— За человека, который чувствует искусство.

— Как это определили?

— Вас поразил портрет Моны Лизы, моей, разумеется.

— Да, работа бесподобная.

— Знаете, одной даме от этого портрета стало плохо.

— Допускаю, страдания женщины переданы почти сверхъестественно.

Мы выпили. Я хотел согнать усталость, но она, усталость, похоже, объединилась с коньяком и двинулась к затылку с новой силой, поторапливая меня. Я же хотел глянуть на женщину…

— Анатолий Захарович, а где оригинал?

— Какой оригинал?

— Сама Мона Лиза.

— Елизавета Монина? — поскучнел он. — Нет ее.

— Скоро придет?

— Не придет.

— Почему же?

— Ушла.

— Все-таки вернется?

Я понимал, что неприлично дотошен, но хотелось сравнить лицо с портретом. Многие полагают, что следователь главным образом подбирает преступнику статью из уголовного кодекса. Нет, следователь — это психолог. Ну, и по статье привлекает.

— Сергей Георгиевич, Лизетта ушла две недели назад.

— Ушла… домой?

— Здесь ее дом.

— По месту работы справлялись?

— Здесь ее место работы — моя натурщица.

Он раздраженно затеребил на животе красный шнурок. С расспросами я перегнул, но привычка расспрашивать шла от привычки допрашивать.

— Вернется, — утешил я.

— Нет, забрала свой чемодан.

Художник по-детски шмыгнул комковатым носом. По глазам я не смог определить, обижен ли он на свою Лизу или злость его распирает. Хотелось расспросить или просто затеять разговор с человеком интересной специальности; хотелось пошататься по мастерской, разглядывая картины и наброски… Но усталость тяжелила сознание. Я поблагодарил за прием. Он радушно сказал:

— Надеюсь на второй, более продолжительный визит.

Я не удержался от зудежа, именуемого любопытством:

— Анатолий Захарович, вы ее любите?

— Сергей Георгиевич, а что такое — любить?

Я не ответил, поскольку задал вопрос первым. Тогда ответил художник:

— Любовь — это нарядно оформленный секс.

7

О годах человека судят по лицу, но у старости много признаков. Один из них особенно раздражал Марию Гавриловну: ее перестали слушаться вещи. Выскальзывали из рук, путались под ногами, не стояли и не лежали. Что вещи — люди не слушались и не слушали. Вчера она звонила в «Скорую помощь» и, как положено, сообщила свой возраст: семьдесят пять лет. Там рассмеялись и положили трубку.

Мария Гавриловна перестала понимать нравственное состояние общества. Без конца говорили и писали о правах человека… И в то же время газеты в объявлениях, зовущих на работу, предупреждали о возрасте: только до тридцати или до сорока. Разве это не ущемление прав человека? Молодым уступают, помогают, обещают… Потому что у молодых есть право на жизнь. А у стариков только право на смерть, да и того, в сущности, нет. Если вдуматься: многие старухи копят деньги на свои похороны… Не надеются, что молодое поколение их похоронит?

Мария Гавриловна пошла вдоль стены с картинами небольших размеров. Портреты, эскизы, наброски, пейзажи… Натюрморты… Покойный муж собирал всю жизнь, а она уже начала потихоньку распродавать. Жалко.

Кроме этой. Какая-то жутковато-кровавая сцена мексиканской художницы Фриды Кало. Откуда картина у мужа? Или копия? Разве можно это держать в квартире? Не купят. Муж рассказывал, что эта Фрида Кало была любовницей Троцкого. Ее полотна с черепами и скелетами висят в Лувре — значит, и эта картина найдет покупателя. Дело не в Лувре, а в дикой моде на все безобразное. В книгах матерщина, в кино драки и кровь, юмор только о сексе… Среди артисток нет миленьких девушек, а больше нахально-разбитные; среди артистов нет красивых благородных лиц, а какие-то мордатые, свирепые, бритоголовые…

Звонил телефон. Она сняла трубку и услышала деловитый мужской голос:

— Здравствуйте, Мария Гавриловна. Вас беспокоит атташе по культурным связям японского консульства.

— Да, слушаю, — не так удивилась, как чего-то испугалась пожилая женщина.

— Нам известно, что у вас есть картина Репина «Русалка». Так?

— Нет, не картина, а эскиз к его известной картине «Садко у подводного царя». Если только не ошибаюсь в названии…

— Мария Гавриловна, — перебил атташе, — у нас к вам оригинальная просьба. Приезжает один из родственников императора и хочет взглянуть на эскиз.

— Я не против, покажу…

— Мария Гавриловна, родственнику микадо не пристало ездить по квартирам.

— А как же?

— Эскиз вы отправите на два-три дня в японское консульство.

— Господь с вами, по телефонному звонку, ценную вещь…

Ей показалось, что он удивился ее ответу. Видимо, начальник — атташе. Помолчав, он заговорил с долей раздражения:

— Госпожа Лариохина, вы так себя ведете, словно я требую вернуть один из наших японских островов.

— Дать картину без всяких документов…

— Почему без документов? Будет бумага с официальной просьбой, оставим расписку и заплатим по сто долларов за каждый день.

— Картину мне самой везти?

— Зачем же? Через два часа приедет женщина из нашего консульства.

— Как я узнаю, что от вас?

— Узнаете, она японка.

Атташе положил трубку. Доллары не помешают. Может быть, глянут на эскиз да и приобретут. Во сколько его оценят? Наверняка, в несколько тысяч долларов. Надо бы сходить в закупочную комиссию музея.

Мария Гавриловна всполошилась. Как принимают японцев? Чем угощать? Сварить рис? Они это делают по-особому, да и палочек нет. В серванте давно стояли еще приобретенные мужем деревянные лакированные чашечки. Для риса, для чая? Да, чай. Они же любители, чайные домики…

Мария Гавриловна извлекла с полки пыльный справочник. Организовать чаепитие оказалось непосильно: сухой чай растирается до порошка, заваренный взбивают до пены, разливают бамбуковым ковшом. А если предложить кофе? Впрочем, есть коробка зеленого чая…

В дверь позвонили как-то не по-русски: растянуто, дребезжаще, с мелкими паузами. Мария Гавриловна открыла и отпрянула перед непонятным раскрашенно-волосяным созданием, утыканным булавками. По гребенкам и цветкам жасмина стало ясно, что это высоченная прическа. Как бы вслед за ней вплыла и женщина, тут же представившись:

— Привет, я госпожа Кабаяси.

— Проходите, — выдавила хозяйка.

Ее ослепило жгуче-красное кимоно, подпоясанное широким поясом с бантом на спине. В одной руке гостьи белело что-то, похожее на веер, в другой — сосновая ветка и один тюльпан. Она поклонилась и протянула растения хозяйке:

— Поставьте эту икебану в вазу.

Мария Гавриловна слышала о культе цветов и о карликовых деревьях в Японии. Цокая подошвами, видимо, деревянными, гостья прошла к дивану и села.

— Госпожа Колбаси…

— Кабаяси, — поправила японка.

— Извините. Право не знаю, чем вас угощать.

— Мы, японцы, люди простые. Фонари у нас бумажные, ширмы бамбуковые, чайники чугунные.

Мария Гавриловна не могла оторвать взгляда от красок ее лица. Черные брови, малиновые губы и почти слепящая белизна кожи. Глаза настолько узкие, что казались двумя темными нитями. Не лицо, а маска. Где-то Мария Гавриловна ее видела. Да, в театре на сцене — мадам Баттерфляй.

— Госпожа Кабаяси, может быть, чаю?

— Чашечку бы саке.

— Извините, нет.

— А что есть прохладительного?

— Домашнее вино, из черноплодки.

— Плесните.

Мария Гавриловна налила фужер, в который вмещалась пара стаканов. Вино вышло кисловатым, поэтому пришлось слегка укрепить водочкой. Станет ли его пить иностранка? Иностранка пригубила, вежливо поморщилась и выпила бокал одним духом.

— Мария Гавриловна, теперь о делах. Ознакомьтесь.

Она протянула бумагу. Золотое солнце, на фоне которого силуэт не то цапли, не то дракона. Под лучами машинописный текст с уже известным предложением от самого атташе.