Писать больше некогда, я иду работать. Вчера ночью мне приснилось, что мы нашли меч — тот самый, переносящий во времени. Это очень странно, но во сне я отчетливо видел, как взял его в руки и даже ощутил теплоту небольшой ребристой рукояти. Даже не знаю, где бы я с его помощью хотел оказаться. Может, стать современником самого Шемуши-хана?

Среда,

18 июня 1941 года

Я, кажется, был абсолютно прав! Сегодня в найденном мавзолее мы открываем погребение знатного воина, возможно, правителя этого древнего города. Именно я буду описывать каждую деталь обнаруженного захоронения.

Перед нами останки мужчины, на нем то, что называлось когда-то доспехами, я отчетливо вижу отделанный золотом шлем. У правой руки воина меч без ножен. Странно, что он полностью сохранился, как будто еще вчера его кто-то держал в руках.

Клинок таинственного меча сделан из какого-то непонятного беловатого, словно мерцающего, металла. Он почти такой, каким я видел его во сне. Я первый возьму его в руки после многовекового сна. Итак…

Далее записи в дневнике обрывались, и история пропавшей экспедиции оставалась недосказанной.

4

Петр Николаевич бережно закрыл последнюю страницу этой короткой рукописи и задумался. Итак, меч, разрезающий пространство и время? Но это все — не более чем легенда. Однако куда же могла подеваться экспедиция и почему так внезапно оборвались записи Алексея? Увы, дневник не дал ему никаких новых предположений или версий о случившемся в пустыне.

«Значит, они все-таки отыскали в песках какой-то древний город, возможно, столицу государства самого Шемуши-хана, — подумал он про себя. — Однако тогда странным является тот факт, что на месте обнаружения имущества археологов и этого дневника больше никто ничего не нашел. Ни города в песках, ни какого-либо мавзолея. Как будто все это вместе с археологами переместилось в иное пространство или измерение. Смешной вывод для такого здравомыслящего человека, как я, не правда ли? Неужели и меня, как когда-то Алексея, очаровала старинная легенда о сказочном мече?»

Хрустнув пальцами, Орлов свел руки в замке за головой. Часы пробили один раз, за окном скоро начнется новый день. Он встал со стула и, не желая будить давно спавшую жену, тихонько ступая, прошел в свой рабочий кабинет. Положив прочитанный им дневник на стол, Петр Николаевич наскоро постелил себе на стоявшем в углу кожаном диване. Разделся, лег на него и укрылся теплым полосатым пледом, после чего сразу же забылся беспокойным сном.

Всю ночь Орлова мучили странные и дикие видения, полные кровавых зарев и страшных ночных набегов неведомых всадников.

Неожиданно Петр Николаевич явственно увидел себя в незнакомом большом средневековом городе, осажденном неприятелем. Он — воин, и поэтому его место — рядом с товарищами на крепостных стенах. Они отбивают приступ за приступом, засыпая телами убитых врагов рвы вокруг полуразрушенных укреплений. Вскоре участь города решена, последняя атака нападающих оказывается роковой.

Вот Орлов уже стоит в замершем от томящего напряжения пешем строю на одной из улиц города. Кругом полыхают пожарища, но ханская гвардия будет драться до последнего бойца. Покрытый доспехами, сжимая до боли в онемевших руках древко копья, он словно пытается загородиться им от невыносимого ужаса вылетающей из-за угла и быстро приближающейся к ним лавины всадников.

Бешеный топот копыт их коней заполняет все вокруг, заставляя содрогнуться землю под ногами. Хрипло кричащие что-то, вооруженные длинными мечами конные воины в блестящей броне все ближе и ближе, и первые ряды гвардии уже смяты ими, изрублены и раздавлены.

Закрываясь щитом, Петр Николаевич поднял взгляд — и неожиданно отчетливо увидел под прорезью отделанного золотом стального шлема одного из атаковавших их всадников до боли знакомые светло-серые глаза.

«Неужели это Алексей? — вдруг мелькнула у Орлова нелепая до одури мысль. — Что же с нами сейчас происходит?»

Сильный и безжалостный воин, поднявший перед Петром Николаевичем коня на дыбы, слегка откинулся назад в седле, готовя для последнего удара свой меч с мерцающим, как пламя, узким клинком. Вдруг на запястье его левой руки из-под кольчужной сетки что-то блеснуло золотом и стеклом с тонкими стрелками.

Спустя секунду Орлов почувствовал острую боль, словно разрывающую его на части, и тут же все происходящее вокруг словно погрузилось в темноту.

Внезапно проснувшись, весь в холодном поту, он увидел за окном привычную с детства московскую улочку, окрашенную розоватой дымкой рассвета. Жизнь снова медленно входила в его уютную маленькую квартирку.

Вдруг что-то снова зловеще сверкнуло сталью на его ковре над диваном. В страхе вскочив, Петр Николаевич тут же вспомнил, что это всего лишь дедовская шашка, привезенная им с гражданской войны.

«Господи, как же расшалились нервы, — подумал он, снова засыпая. — Что это мне снилось, никак не могу вспомнить. Наверное, опять война».

Время, по чьей-то непонятной прихоти только что сжавшее для него века в тугую спираль, снова продолжило свой обычный бег, покатившись привычной неспешной чередой дней.

Анатолий ГЕРАСИМОВ

ВЕГА С ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ

фантастика

Я всегда гордился тем, что отношусь к разряду так называемых неугомонных людей. Куда только не бросала меня жизнь за последние двадцать лет. В арсенале моих увлечений были и разработка плантаций растений-людоедов на Меркурии, и археологические раскопки на Марсе, и двухлетнее заточение в капсуле-лаборатории в кольце Сатурна, и ловля контрабандистов за орбитой Плутона, и многое другое.

Мне доставляло удовольствие чувствовать себя сильным, свободным, не отягощенным обременительными привязанностями и долгами перед себе подобными. Я был одинок, легок на подъем, еще далеко не стар и жаден до новизны с ее непредвиденными случайностями и опасностями. Это давало ощущение полноты жизни, резкого и яркого чувства бытия. Избранный образ жизни меня устраивал, и я не сменил бы его ни на какой другой.

Иногда, правда, я доходил до крайностей в своих исканиях. Таким было и последнее решение, которое привело меня на борт этого гигантского межсистемного звездолета, совершавшего свои рейсы раз в пятьдесят лет между Землей и одинокой планеткой отдаленной остывающей звезды. Такие полеты я называл «рейсами отчаяния», ибо только им можно объяснить решение человека добровольно провести большую часть жизни в Богом забытой дыре. Я, как вы понимаете, был исключением из этой категории. Просто единственное, что мне еще не приходилось испытывать в полной мере, — это испытание временем. Вернуться на Землю я смогу в лучшем случае лишь через пятьдесят лет. И понимание своей беспомощности приблизить срок возвращения, если бы мне этого захотелось, придавало особую остроту путешествию. Возможно, это было проявлением какого-то скрытого мазохизма, не знаю. Копаться в себе я не собирался. Просто захотелось лететь, вот я и лечу.

Лечу уже второй месяц. Почти все пассажиры ушли спать до окончания полета, а я и еще несколько человек бодрствуем, любуясь грандиозной картиной космоса.

Этого человека я давно приметил. Высокий, чуть сутуловатый, со скорбными складками умного, волевого лица, он в начале полета, как маятник, ходил взад и вперед по салону, не замечая никого и ничего вокруг. Затем уселся в кресло, устремив взгляд своих пепельно-серых глаз в окно, и так сидел уже двое суток.