Сегодня дежурить было неуютно, потому что вместо Инги работал официант, глядевший на оперативника с косым неодобрением. В конце концов официант не выдержал:

— Вообще-то стоять тут не имеете права.

— А кто дает это право?

— Директор ресторана.

— Я принесу санкцию районного прокурора.

— Мы не подчиняемся районному прокурору.

— А генеральному? — внушительно спросил Палладьев.

В ногах правды нет… Глупейшая пословица: как будто правда в том месте, на котором сидят. Лейтенант стеснялся воспользоваться стулом: что за наружка сидя? Майор Леденцов, похоже, в оперативниках ценил, главным образом, ноги. А вот следователь прокуратуры Рябинин, говорят, вывел математическую формулу, которая звучит примерно так: вероятность задержания злоумышленника прямо пропорциональна затраченному на обдумывание времени.

Ресторан пустовал, заняты лишь два столика, поэтому официант толокся рядом. Видимо, Палладьеву дежурить тут придется еще не раз. И он ради контакта примирительно спросил:

— Неужели работать тут интересно?

— Не всегда я был официантом, — буркнул парень и, помолчав, мысль развил: — Служил арт-менеджером в ночном клубе-ресторане.

— Чего же ушел?

— Караоке замучила: стоит очередь, поют, орут всю ночь…

— А здесь тихо, как на лекции.

— Вечером зашумят.

Лейтенант понимал, что работа официанта нелегкая, почти физическая. Но в голове не укладывалось, как это молодой плечистый парень разносит котлеты и забирает грязную посуду? Ему бы в милиции дежурить да по адресам бегать. Чтобы законтачить, Палладьев спросил почти дружески:

— Небось за день набегаешься?

— Ноги гудят.

— Зато питание деликатесное. Кролик в вине, шашлыки…

— Мне нельзя, гастрит.

— Что же ты ешь?

— Бульоны.

— Тоже неплохо. Жизнь на земле зародилась в бульоне, — утешил лейтенант.

— В курином? — хохотнул в кулак официант.

— Не в курином, а в протобульоне. Ученые говорят.

— Они и «в супе» скажут.

Поняв, что легкой беседы о науке не выйдет, оперативник перескочил на тему иную, как локомотив на другой путь. Он кивнул на столик:

— Эта троица, наверное, не бульон кушает?

— Они вообще не кушают.

— А что делают?

— Только пьют.

— Без закуски?

— Мандаринчиками.

— Водку?

— Они пьют напитки Телавского винного погреба, — с достоинством защитил он клиентов.

— Это какие же?

— «Кахети», «Тбилисури», «Ахашени».

Лейтенанту количество емкостей было не рассмотреть, но, судя по маркам вина, выпито три бутылки. В бокалах же его не подают. По бутылке на человека? То-то художник машет руками.

Официант сбегал на кухню, вернулся и бездельно встал рядом. Палладьев долго примерялся с вопросом, подыскивая что-нибудь нейтрально-отдаленное:

— Девица-то классная?

— Раскосая брюнетка.

— Нерусская?

— Наверное, какая-нибудь чилийка или перуанка, если пришла с негром.

— А на каком языке изъясняется?

— На нашем. Сказала, что ее стиль «гейша».

— И похожа?

— Я живых гейш не видел, но у этой на бровях татуировка.

Палладьева согрел теплый толчок, как охотника, увидевшего оборванный след — все, зверь рядом. Почему Рябинин с майором тянут? Да, ноги оперативника… Но скорой должна быть и мысль оперативника. Художника они знают, а установить личности этих двух, гейши и негра, проще, чем хлебнуть банку пива. Они выпили по бутылке вина, пойдут на улицу, наверняка пошатнутся… Тут и пригласить их в РУВД за появление в нетрезвом состоянии в общественном месте.

Лейтенант вспомнил имя официанта, слышанное от Инги.

— Михаил, о чем они говорят?

— Треплются.

— Все-таки.

— Этот, с бородой, рассказывал последние приколы.

— Анекдоты, что ли?

— Похоже.

— А гейша?

— Сообщила, что она чемпионка по стриптизу на шесте.

— Ну, а мужчины что?

— Бородатый ее поправил: не на шесте, а вокруг шеста. Пойду уберу пустые бутылки.

Ловить проще, чем следить. Там энергию выплескиваешь, а тут ее сдерживаешь. Слежка — это судорожное томление. Следователь Рябинин утверждает, что любого преступника мучает совесть, надо только уметь это заметить. Наивный он, Рябинин, хотя ему и полсотни. Хохотавшая гейша — воровка, мошенница, на-сильница и еще бог знает что… С аппетитом выжрала бутылку дорогого вина, и совести ни в одном глазу.

Вернулся с посудой официант.

— Миша, о чем они говорили?

— Про улитятину.

— Про утятину?

— Нет, улитятину, мясо улиток, сваренных в белом вине.

— С чего такой разговор?

— Вспомнили какой-то ресторан.

Официант поставил опустевшие бутылки на под-хватный столик и шагнул в зал опять к этим трем клиентам. Они встали и, видимо, расплатились. Уходят? Да, пошли. Лейтенант почти прыжком достиг их столика и плечом Мишу отшвырнул. В приготовленный целлофановый мешочек аккуратно, за одни ножки, уложил бокалы.

— Опер, спятил? — официант распадение подступил, готовый броситься.

— Миша, так надо.

— Поставь посуду на место!

— Она нужна для экспертизы.

— Я за бокалы отвечаю.

— Миша, кого ты покрываешь?

— Почему покрываю?

— Негр, знаешь, кто? Людоед. Женился на русской и сожрал ее.

Официант застыл в окаменевшей позе. Но Палладьев уже ринулся к выходу, на улице он достал мобильник и позвонил Леденцову:

— Товарищ майор, отпечатки пальцев взял, но клиенты уходят.

— Кто да кто?

— Художник, гейша и негр. Задержать?

— Ни в коем случае. Молодец, лейтенант.

— Чего… молодец?

— Установил, что художник с гейшей связан.

22

С годами меня все сильнее раздражают СМИ. Особенно с криминальной тематикой. До прихода свидетеля я пробежал статью о наказании. Автор толкал замшелую мыслишку, что тюрьма не воспитывает. Он эту мыслишку развил: на свободе, мол, преступник скорее, перевоспитается. Юмор в том, что до тюрьмы человек пребывал как раз на свободе — чего же не перевоспитался?

Все чаще пишут, что негуманно лишать свободы. Конечно, негуманно. Но так и хочется спросить этих умников: что вместо тюрем? Знают ли они, что…

Дверь отлетела, как щепка. Входил свой человек, то есть она, СМИ, а точнее Антонина Борисовна. Журналистка популярного еженедельника. Чтобы отразить атаку, я напал сам:

— Новой информации нет.

— Сергей Георгиевич, мне сойдет и старая.

— Почему же? — не поверил я.

— Работаю над журнальным сериалом о гуманизме.

— Это, значит, о чем?

— О том, что в любом преступнике прежде всего надо отыскать человеческое. Разве не так?

— Антонина Борисовна, я не успеваю.

— Чего не успеваете?

— Отыскать человеческое, потому что преступник прежде всего показывает зверское.

Она закурила вдумчиво. Черная кожаная куртка лоснится, да и темные волосы блестят в тон куртке. Губы подкрашены косо. Брови выщипаны неравномерно. Что касается запаха духов, то вокруг нее поплыли тесемочки белесого дыма. Я все прощаю женщинам, кроме неженственности.

— Сергей Георгиевич, читали мой очерк о матери и двух сыновьях?

— Где вы призываете мать пожалеть?

— А как же! Любой образованный человек скажет то же самое.

— Не любой, Антонина Борисовна. Вы пляшете от литературных штампов. Матерей надо жалеть… А эта ваша мать вырастила двух пьяниц и убийц.

Журналистка закашлялась от дыма или от моих слов. Она не знала, каково следователям, операм и участковым иметь дело с асоциальными семьями. В отдельных квартирах микрорайонов пили, дрались и насиловали. Никто их не проверял и никто с них ничего не спрашивал. Меня удивляло: критикуют президента страны, губернаторов, армию, Думу… И только в семье делай что хочешь — пей, калечь ребенка, бей жену…

— Сергей Георгиевич, — откашлялась журналистка, — не уважаете вы четвертую власть.

Значит, ее, как представительницу средств массовой информации — Всесильной прессы.