— Симферопольской.

Минут пять я заполнял графы протокола, но рука работала все медленнее, мешала какая-то мысль, которая словно заползла в мое сознание.

Я оглядел двор, который на три дома. Угловой выходил на Симферопольскую улицу и на другую…

— А та, которая пересекает, как зовется?

— Стекольная.

— Номер углового дома — сто?

— Да, — подтвердила дворничиха.

Бывал я в том доме, только заходил с улицы Стекольной. Я усмехнулся, видимо, плотоядно:

— Борис, я знаю, чей это палец.

— Чей? — спросил майор равнодушно, полагая, что последуют общие рассуждения.

— Моны Лизы.

— Которая в Лувре, в Париже?

— Елизаветы Мониной, которая жила вон в том доме у художника Анатолия Захаровича Уманского.

Судмедэксперт не то чтобы усмехнулся, а как-то иронично поиграл губами.

— Не ее.

— То есть? — поиграл губами и я, потому что судмедэксперт как бы пересек границу своей компетенции.

— Рябинин, палец мужской.

20

Люди в поселке Кивалово жили разным. Кто держал козочек, кто размахал огуречные парники, кто в городе работал… Старушки, основное население, тихо обходились пенсиями. В сущности, поселок, как сиамский близнец, прилепился к недалекому областному центру.

Корытообразная тачка дребезжала, потому что заброшенную дорогу летние дожди размыли, обнажив узловатые корни и лобастые камни. Кативший тачку парень пнул ее ногой. Его спутница усмехнулась:

— Это лопата тарахтит.

Проселочная дорога шла в карликовом соснячке — взрослые деревья давно вырубили. Парень остановил тачку и простер руку вперед:

— Оля, глянь на чудо.

Среди жиденьких, каких-то полупрозрачных елочек высилась зеленая трехметровая пирамида, расцвеченная собственными оттенками: темной зеленью старых веток и светло-зелеными лапками этого лета. Вырубщики дерево пощадили.

— Кипарис?

— Туя.

— Володя, я даже на самолете не летала.

Нелогичности ее фразы он не удивился. Ольга продолжала давно начатый разговор, который, похоже, не имеет конца и смысла. Чтобы отвлечь, он показал на полянку:

— На одном краю сидели девчата, на другом — парни.

— Как узнал?

— Там конфетные фантики, а вон там банки от пива.

— В поселковом ларьке и конфет приличных нет.

— Зато пиво всегда есть.

Он не понимал ее жалоб. Отстроили дом, из бруса и под шифером, мебель сменили, тридцать соток земли, яблоневый сад, парник… Где может быть лучше? И все еще впереди, потому что молодые.

— Володя, неужели тебя не тянет?

— Куда?

— Хотя бы в Турцию по туру.

— Знаешь, что мне сегодня приснилось? Береза.

— Чего ей сниться, коли в огороде растет?

— Приснилась береза весенняя, листочки только что появились, еще липкие.

Она смекнула, что Турцией мужа не прельстишь. В рекламе этих туров было, что сорняков в огороде. Виллы, пальмы, волны, яхты…

— Володь, есть острова не чета твоей березе.

— Например?

— Растут диковинные цветы. Крупные и красные, формы женских ягодиц.

От придушенного смешка он дернулся так, что лопата в тачке отозвалась звоном, правда, тоже придушенным. Володя понимал тоску молодой женщины по иной и красивой жизни — он не мог понять, как можно сравнивать березу с какими-то красными задоподобными цветами.

— Оля, осенью куплю машину, «Фиат-ритмо», модель старая, но на ходу.

— Хотя бы в город станем ездить, — примирилась она, чувствуя свой промах с цветами.

Мелколесье перешло в пустошь, заросшую вереском. Раньше здесь полно было маслят, а теперь почвенный слой, тонкий, как тетрадка, иссекли колеса частных автомобилей. Туристы, те, которые не поехали в Турцию, жгли здесь костры и пили водку. Пустошь с каждым годом чернела и потихоньку становилась местом, по которому отгулял пожар.

— Володя, в тебе есть хозяйственная жилка. В городе ты бы стал бизнесменом.

— Ты их видела, молодых бизнесменов?

— А что?

— Все как на подбор. Шеи толстые, щеки пухлые, крутозадые, не кулаки, а кулачищи…

— Потому что добро должно быть с кулаками.

Пустошь оборвалась. Ее рассек неглубокий карьер, похожий на овраг с плоским дном, по которому шла дорога. Здесь когда-то брали песок, но он кончился, перекрытый пластами супеси. В ней попадались крупные линды глины, за которой они и пришли с тачкой. Прежде чем копать, молодые супруги присели на обрыв.

— Володь, Таньку Животягину помнишь, телятницей работала?

— Которая в город переехала?

— Всего два года там живет, а уже процветает.

— Она же писала, что в морге скальпы снимает…

— Не в морге, а на киностудии, и не скальпы, а клипы снимает… Однокомнатную квартиру приобрела.

Заброшенный карьер походил на кусок пустыни. Что-то вроде барханов. Когда налетел ветерок, то пыльным столбам ничто не мешало свободно перемещаться от обрыва к обрыву. Самый высокий конус даже слегка курился мелкой песчаной фракцией. Но Ольга думала о своем.

— Володь, до нас даже городские приколы не доходят.

— Что за приколы?

— Та же мода…

— Я расскажу, как сейчас модно ходить в городе: он с бутылкой пива, она с обнаженным пупком. Эх, Оленька, ты только прислушайся…

— Ничего не слышу.

— Правильно, в городе звон да гром. А тут тишина хрустальная…

Они переглянулись: в хрустальной тишине что-то прозвучало. Но взгляды тут же отвели, решив, что в полях и лесах тайных звуков множество. Да и показаться могло.

Звук повторился. Теперь они вертели головами, пробуя определить, откуда он исходит. Ниоткуда. Вокруг ни одной живой души. Лес далековато, да и до вересковых зарослей сотня метров. Звук повторился.

— Володя, птица?

— Нет.

— Какой-нибудь грызун…

— Непохоже.

— Тогда что?

Опять. Глухой и тяжелый, словно кто-то невидимый хотел крикнуть и не мог. Оля схватила мужа за руку:

— Володя, земля дышит.

— А не стонет?

— Да, звуки из-под земли…

Он схватил лопату и начал спускаться в карьер. Жена шла за ним. Они двигались, медленно и высоко поднимая ноги, словно боялись провалиться. Желтая супесь была в мелкой ряби, как в игрушечных волнах, — здесь давно не ходили…

Звук другой, стукоподобный и далекий, их остановил. Володе показалось, что этот звук прилетел сверху, откуда они ушли. Но Ольга показала на высокий конус, от ветра курившийся пылью. Они подступили к нему осторожно, как к заминированному…

Внутри отчетливо звякнуло. Володя вонзил лопату в песок и начал его разгребать. Жена вскрикнула непроизвольно:

— Ой, не надо!

— Почему?

— Там сидит.

— Да кто?

— Покойник.

— И постукивает?

Минут через десять спорой работы лопата во что-то уперлась. Володя начал грести осторожнее, пока не расчистил крошечную твердую площадь. Под лопатой она росла: плоская, крепкая, блестящая.

— Да это автомобиль! — вскрикнула Оля.

Володя скинул с себя всю верхнюю одежду и принялся машину откапывать скоро, молча и терпеливо. Пока не высвободил одну дверцу. Он дернул за нее, отшатнулся от стона и крови, залившей переднее сиденье…

— Олька, будь здесь, а я побегу звонить.

— Не останусь!

— Почему?

— Боюсь.

— Тогда беги ты к соседу, у него машина. Нужно везти в больницу…

21

Лейтенант Палладьев в ресторане «Мираж» прописался. Он вновь дежурил в промежуточной комнатенке, стоял у кисейного полога и озирал столики. Вернее, следил за одним, не отрывая глаз. Там сидело, как обозначил лейтенант, живописное трио.

Мужчина с прямоугольной розовой бородой и в красном пиджаке, художник — его оперативник знал. Второй была женщина в длинном красном струящемся платье; ее лейтенант вроде бы не знал, но предполагал, кто это, — узкие глаза он все-таки высмотрел. Третьего человека не знал и никогда не видел: на темном лице ничего лишнего, даже необходимого — череп, обтянутый тонкой кожей, а на плечах цветастая шаль. Короче, негр.