— Дорогие россияне, — вещал он в пространство зычным хорошо узнаваемым голосом. — Наша страна вступает, понимаешь, в переломный момент, когда все мы, независимо от национальной принадлежности, вероисповедания и клинического диагноза, обязаны консолидироваться и сказать решительное «Нет!» безработице, преступности и беспределу, который учиняют санитары и вспомогательный персонал вверенной нам лечебницы. Я твердо обещаю вам, дорогие россияне, что уже в следующем, понимаешь, столетии…

На него традиционно не обращали внимания: даже могучий охранник с дебелым лицом, поигрывая резиновой дубинкой, равнодушно сплюнув, прошествовал мимо. Тихопомешанные (легкие, даже воздушные, точно мотыльки на заре, разноцветные пижамы и халаты) чинно прогуливались вокруг, резвились, валялись на травке и играли в «пристенок» на щелбаны.

— Ну, — весело сказал капитан. — Вперед, к тигру в пасть?

Алеша судорожно кивнул, стараясь унять дрожь.

За столом дежурной его ждал сюрприз. Златокудрая девушка, его недавняя спутница, сидела на стуле и, подперев кулачком голову, читала книжку в яркой обложке. На этот раз Наташа была в милом белом халатике и белой шапочке, из-под которой выбивалась непослушная прядь. Алеша улыбнулся от радости, подошел сзади и, заглянув в книгу, спросил:

— Так какая же сволочь убила Лору Палмер?

Она опять не удивилась.

— Грешат на отца, но мне что-то не верится… Знаете, я так и думала, что мы встретимся снова. Что вас привело?

— Беда, Наташенька, — сказал он.

И неожиданно для себя поверил ей все, всю историю, начиная с того момента, как взял в руки конверт с письмом — простеньким листком, вырванным из ученической тетради в клеточку.

…Она выслушала молча, лишь прекрасные зеленые глаза вдруг потухли, будто их кто-то выключил.

— Ольга Григорьевна, — прошептала она. — Никогда бы не подумала…

— Она вас учила?

— Она всех учила. И никогда не ругала нас, а мы, бывало, хулиганили, не без этого. Даже с уроков удирали. А в шестом классе я заболела воспалением легких, лежала в городской больнице. Ольга Григорьевна навещала меня почти каждый день… А убийцу нашли?

— Нашли, но… — он запнулся. — Словом, есть некоторые невыясненные моменты. Нужно поговорить с Клавдией Никаноровной.

— С бабой Клавой? — Наташа изумилась. — При чем здесь она? Тихая безобидная старушка. По-моему, очень несчастная.

— Вот и мне хотелось бы знать, при чем здесь она, — задумчиво произнес Алеша, некстати вспомнив засыпанную яму возле старого дома. И откровенный испуг в глазах Верочки, когда он спросил в шутку: «Клад ищете?»

— Дуганина? — Главный психиатр снял очки, протер их и снова водрузил на нос. — Есть такая. Диагноз — прогрессирующая шизофрения и маниакально-депрессивный психоз в острой форме. Возможно — старческое слабоумие, что в ее возрасте неудивительно. Чем она заинтересовала органы, позвольте спросить?

У него был бритый череп исключительно благородной формы (медсестры млеют, поди), хищный профиль птеродактиля и золотая коронка на переднем зубе. Белый халат, демократичные джинсы и ботинки «Nagel» за 150 долларов. Наверное, все как одна партнерши по сексу просят его не снимать этих ботинок во время экстремального траха на кушетке в процедурной…

— С ней можно поговорить?

— Исключено. Она под воздействием успокоительного. Приступ только-только удалось купировать, а тут вы с разговорами об убийстве…

— Но убита ее соседка.

— И что с того? Она у нас уже две недели, это стопроцентное алиби.

— Да разве ее кто-нибудь обвиняет?

Оленин поджал губы, прошел по кабинету и сел на стул, напротив доктора. Алеша примостился в уголке.

— Расскажите о ней поподробнее. Только без латинских терминов.

— Без терминов… — Барвихин степенно сложил руки на животе. — Доставили родственники, кажется, внук с супругой. Состояние было плохое: крики, слезы, подозрение на всемирный заговор против нее и так далее. Вкололи нитразепам в щадящей дозе, на следующий день наступила относительная регрессия.

— То есть?

— Головой о стенку не билась, если вы это имеете в виду.

— На что-нибудь жалуется?

— Нет, только требует телевизор в палату. Хочет посмотреть на своего деда, полководца Александра Македонского. Надо думать, воображает себя его внучкой. Кстати, не самый выдающийся случай. Маниакальные идеи, если брать их за какой-то конкретный период, часто повторяются: фантазии у наших больных… гм, не отличаются разнообразием. Было время, когда в каждой палате лежало по Наполеону (один лежит и сейчас — агроном из соседнего АО. Его часто навещает жена, он упорно зовет ее Жозефиной). Теперь потоком пошли Ельцины и Жириновские. Масса народу сдвинулась на почве рекламы: в двенадцатой палате лежат сразу три Лени Голубковых (помните, небось, такой персонаж?), в пятой — два белых Чау-чау, ну, те, которые на эмблеме концерна «Тибет». А уж гигиенические прокладки рекламируют вообще через одного — не дурдом, а канал ОРТ, ей-богу.

— Как она себя чувствует вообще?

Психиатр замолк, разом оборвав лекцию, и пожал плечами.

— Вы о Дуганиной? Особых отклонений от нормы нет. Передвигается довольно шустро… Психически больные люди сплошь и рядом отличаются отменным физическим здоровьем.

— Скажите, — подал голос Алеша, — она не упоминала о каких-нибудь принадлежащих ей ценностях? Например, будто под ее домом зарыт клад?

Барвихин рассмеялся.

— Нет, о кладе разговора не было.

— Вы не Получали от ее родственников никакой… гм… материальной компенсации?

Психиатр хлопнул ладонью по столу.

— Нет, вы меня достали. О чем речь? О машине, про которую судачит вся деревня? Да, некоторую сумму клиника получила: внук подкинул от щедрот своих. Мы всегда горячо приветствуем спонсорскую помощь. А что, надо было гордо отказаться? А больных, простите, чем кормить? Психи тоже хотят жрать три раза в день.

— Хорошо, это мы проверим. Так когда можно будет поговорить с пациенткой?

— Без понятия, — мстительно сказал доктор. — Загляните месяца через два, посмотрим, что можно будет сделать.

— Через два месяца?! — в один голос вскричали Алеша и Сергей Сергеевич.

— А что вы хотели? Учитывая ее состояние, возраст… Впрочем, извольте: если получите санкцию своего руководства, можете забрать ее хоть сейчас. Только почему-то мне кажется, что руководство вам откажет. — Психиатр приподнялся, давая понять, что высочайшая аудиенция окончена. — А сейчас извините, дел невпроворот.

Они выкатились из кабинета: капитан — сконфуженный, Алеша — дрожащий от ярости.

— Почему вы его не окоротили? — набросился он на Оленина. — Он разговаривал с нами, как со щенятами! А вы…

— А ну, тихо! — вдруг прошипел тот, подкрался к двери кабинета и приложил к ней ухо. — Постой-ка на шухере, парень.

Нехорошая улыбка появилась у него на лице. Алеша и сам вскоре расслышал сквозь дверь, хотя она была толстая, из добротного материала…

Сначала была тишина — Алексей будто воочию увидел, как психиатр в глубокой задумчивости сидит за столом, глядя в пустой угол и со скрипом ворочая мозговыми шестеренками, спрятанными в идеальной формы бритой черепной коробке. Потом послышалась невнятная ругань (Оленин предостерегающе поднял указательный палец), затем характерное шуршание телефонного диска: эскулап набирал номер.

— Это я, — сказал он. — Плохие новости: ко мне приходили из милиции. Капитан из райуправления и с ним какой-то юный придурок… Я не знаю, кто он, журналист или дружинник. Только он задал вопрос, не упоминала ли баба Клава о ценностях, закопанных под домом. Так что делайте выводы. И не советую держать меня за дурачка… Это значит, что мой процент со сделки повышается. Я не сука, я кобель… И материться можешь сколько угодно, я свое слово сказал. Иначе, если я погорю синим пламенем, то не в одиночку. Оревуар.

И бросил трубку, едва не расколотив ни в чем не повинный аппарат.

4