— Возможно. А возможно, он уже далеко — Ольгу Григорьевну убили вчера вечером: лампа на столе горела.

— А удар был сильный?

— Не очень. Да старушке много ли надо? — Оленин тяжело вздохнул. — Я ведь учился у нее — с четвертого по восьмой класс. Хорошая была женщина.

— И что теперь? — потерянно спросил журналист.

— Опрос свидетелей, протоколы… Обычный набор процедур. Вы подоспели вовремя: дали нам зацепку. — Он стукнул кулаком в окно и крикнул: — Силин! Срочно ко мне Владимира Киреева!

Услышанная фамилия показалась смутно знакомой и ассоциировалась почему-то с дорогой колбасой, сыром «Рокфор» и не по-советски улыбчивыми продавщицами в одинаковых форменных секс-передничках.

— Киреев, — вдруг сообразил Алеша. — Это тот, у которого гастроном в городе?

— И ларьки на рынке, и мясная лавка, и еще наверняка кое-что. Я вот думаю: если Ольга Григорьевна права, то… За каким ему, спрашивается, еще и бабкина развалюха? Хотя, конечно, Ольга Григорьевна могла и напутать… Или ее обманули. А убийство не имеет к письму никакого отношения.

— Уж очень идеально они совпадают по времени, — пробормотал Алеша.

— Вот именно: совпадают. Скажите на милость, зачем убивать, если письмо уже написано и отправлено? Бессмыслица.

Бессмыслица, повторял про себя Алеша, подперев кулаком подбородок и глядя в крохотное кухонное окошко, откуда была видна деревенская улица (ага, окрестные бабульки подтягиваются к крылечку, капитан как в воду глядел… Правда, ничего похожего на «вече»: все стоят молча и скорбно, промокая глаза платочками…).

Бессмыслица: Клавдия Никаноровна, загадочная баба Клава, уже недели две как в психбольнице, главврач которой колесит по деревне на собственном авто, письмо лежит в редакции… Или смерть несчастной учительницы действительно не связана с ним, или…

Или — это чья-то месть. Хотя (Алеша живо припомнил несколько увиденных по телевизору криминальных триллеров) месть не выглядит так стерильно. Месть — это обязательно аффект, ярость, почти сладострастие, выплеснутое в потеках крови на полу, брызгах крови на потолке, живописной кровавой надписи на стене, на кокетливо-целомудренных обоях в голубой цветочек…

Владимир оказался в точности таким, каким его представлял Алеша, питающий к представителям предпринимательства классовую неприязнь, — типичным персонажем анекдотов о «новых русских»: стриженый затылок, маленькие хитрые глазки и подбородок, плавно переходящий в бочкообразное туловище. Златая цепь на головогруди и перстень с печаткой на толстом безымянном пальце. Без всякого почтения высморкавшись на коврик в прихожей, он обвел глазами собравшихся и, остановив взгляд на Оленине, неприветливо осведомился:

— Ну?

— Проходите, господин Киреев, — сказал капитан. — Вы уже знаете, что произошло?

— Ну?

— Вы были знакомы с Ольгой Григорьевной Засопецкой?

— Знать не знаю такую.

— Ну уж, — укоризненно проговорил он.

— Ну, шастала к моей бабке в гости. Косточки соседям перемыть. Какие еще у них, убогих, развлечения?

— Когда она приходила в последний раз?

— Не знаю. — Владимир кинул в рот жвачку. — Мы с Веркой вчера в городе были.

— С какой целью?

Киреев нахмурился и стал походить на озадаченного непонятной командой бульдога.

— Как «с какой»? А где я живу, по-вашему? У меня квартира на Герцена и офис на Московской. Верка может подтвердить.

— Вера — это ваша невеста?

— Жена, — с законной гордостью сообщил бизнесмен. — Расписались два месяца назад.

— Где она сейчас?

— Дома. То есть тут, по соседству. Носик пудрит. Только ее допрашивать тоже бесполезно.

Алеша, про которого, кажется, временно забыли (вот и хорошо, думал он, боясь пошевелиться, надо пользоваться моментом), рассматривал руки Владимира: толстые, в два обхвата, волосатые и мясистые. Сам бизнесмен тоже был толстым и волосатым, под стать конечностям. Ольга Григорьевна в момент смерти сидела за столом, спиной к двери (проверяла тетради — как оказалось, последний раз в жизни). Допустим, забыла закрыть замок (грустная реплика капитана Оленина: «Да не то чтобы забыла, она его никогда и не запирала. У нас в провинции нравы почти патриархальные: ни тебе домофонов, ни кодовых запоров, ни телекамер… Оказалось, зря, черт побери»). Но бизнесмен весит центнер, половицы скрипели, когда он вошел сюда сегодня. А вчера, значит, под убийцей не скрипнули, иначе бы Засопецкая как-то отреагировала: встала бы навстречу (бывший любимый ученик заглянул на огонек — все они, и двоечники, и отличники, по прошествии времени становятся любимыми), улыбнулась, угостила бы чаем с ватрушками…

Однако она не шевельнулась: так и осталась сидеть, будто задремав перед включенной лампой, в сиреневом ласковом вечере…

— Когда вы приехали?

— Утром. Надо же за домом присматривать.

— Электричкой?

— Не, у меня джип.

— Понятно. Распишитесь здесь и здесь, — капитан ткнул пальцем в протокол. — Мы вынуждены снять ваши отпечатки пальцев.

— Это чего? — встрепенулся Владимир.

— Таков порядок. И — подписка о невыезде, само собой…

— Да ты совсем охренел, мент! — заорал он, подымаясь, как медведь на задние лапы. — При чем здесь я, если угрохали какую-то полоумную?

— Она не полоумная, — тихо и раздельно сказал Оленин, и от его голоса бизнесмен вдруг сник и разом утерял бойцовский пыл, взлелеянный на многочисленных «стрелках» с братвой. — Она почти двадцать пять лет учила детей. И меня в свое время… А какая-то мразь ударила ее по голове молотком. Молоток мы нашли, и я хочу убедиться, что на нем нет твоих отпечатков, потому что иначе… Ты меня понял?

Что-то проворчав насчет беззакония, Владимир скрылся в соседней комнате. Капитан закурил, выпустил дым в форточку и взглянул на Алешу.

— Вы еще здесь… Что собрались писать, драму или фельетон?

— На что потянет… — Алеша запнулся на секунду и, набравшись решимости, высказал свои соображения. Оленин выбросил сигарету и потянулся за новой.

— Да, вы правы, такая туша не может ходить бесшумно.

И силу рассчитать тоже, а убийца ударил очень аккуратно — то ли боялся, что кровь брызнет, то ли… И потом, алиби Киреева легко проверить: джип — довольно редкая штука, особенно в нашем мегаполисе. Кто-то обязательно должен запомнить.

— А если он приезжал вчера вечером на электричке?

— Проверим, само собой. — Он что-то черкнул в блокнот. — Однако, кроме зыбкого мотива, мы ничего не имеем.

— Зыбкого? — возмутился Алеша.

— Сами же сказали, о том, что он сплавил в дурдом родную бабушку, и так знает вся деревня. А также что Барви-хин, главврач, разъезжает по окрестностям на новенькой «Ниве».

Дом бабы Клавы выглядел и впрямь не слишком презентабельно: покосившиеся окошки, давно не мытые, черные от времени бревенчатые стены, ушедшее в землю крылечко и подгнивший сарай посреди огорода с самодельной теплицей. По огороду важно расхаживали пестрые куры и огромный пестрый петух. Алеша невольно восхитился его внешностью: перья отливали всеми оттенками меди, латуни и червонного золота из древних пиратских кладов. Хвост напоминал алый плюмаж рыцарского шлема, а крылья обрамляла роскошная бархатно-траурная кайма.

Алеша с трудом оторвал взгляд от красавца, посмотрел вокруг и тут же заметил странную деталь: у дальнего правого угла дома виднелись контуры большой ямы — словно кто-то незнамо зачем подрывал фундамент. Потом яму спешно засыпали, но — прошли дожди, и земля осела…

— Клад искали? — светски полюбопытствовал он, увидев молодую женщину возле крыльца.

Женщина была ослепительна: этакая худющая и грациозная египетская кошка, стриженная по последней моде, с великолепными высокими скулами, длинными черными ресницами, на которые она не пожалела целого тюбика туши «Мэйбелин», длинной шеей и длинными стройными ногами, вбитыми в узкие провоцирующие джинсы, подчеркивающие упругость молодых ягодиц. Завершали облик тонкая золотая цепочка на острых ключицах, свободная маечка с иноземной надписью и босоножки на высоком каблуке. Сощурившись, уперев руки в бока и сложив бантиком губы в перламутровой помаде, она лениво разглядывала Алешу.