Андрасар чуть повернул голову и требовательно взглянул на стоящего справа от изголовья чиновника с повязкой на левом глазу — мистика асикрита, личного секретаря и начальника тайной канцелярии.

— Позови моего сына, Уннефер. Пора, — произнес император, когда мистик склонился к нему.

Уннефер молча кивнул и, отойдя от ложа, прошептал что-то на ухо полному, одетому в расшитый бисером кафтан препозиту священной спальни. Плаксивая гримаса исказила лицо препозита, он охнул и исчез за бронзовой дверью.

Тревожные шепотки поплыли по зале, отражаясь от монолитной поверхности асимметричных колонн — квадратных, круглых, многоугольных, — деливших помещение на неравные части, смешиваясь с дымом множества курильниц, что поднимался вверх тонкими голубыми струйками и образовывал под шатровыми сводами сизое облако, совершенно скрывающее их высоту и очертания.

Очень скоро императорский герольд севастофор, ударив в церемониальный гонг, торжественно возгласил:

— Деспот Аквелларский, Великий дука Нахашена и Алумбрадоса, комит Барбелитский и прочая, Андрасар-сата! — И добавил традиционную в таких случаях формулу приветствия: — Дуамутеф кебехсенуф, анх-уджа-сенеб!

Двери распахнулись, и в залу ступил высокий русоволосый юноша.

— Отец! Отец! — взволнованно воскликнул юноша и в пренебрежение строгих норм дворцового этикета почти подбежал к ложу родителя. Опустившись на колени, он обеими руками сжал ладонь императора, сухую и горячую. — Ты звал меня?

Андрасар смолчал, задумчиво разглядывая столь знакомое ему лицо; изящные, почти как у девушки, черты этого лица были сейчас печальны, но внимательный взгляд отца, помимо выражения неподдельной скорби, заметил также тяжесть полуопущенных век, мутноватую поволоку глаз и набрякшие под ними мешки, да и пресыщенный изгиб губ — все являлось невольным свидетельством страстей и наклонностей характера наследника.

— Пришло время, сын, — произнес он наконец, — пришло мое время. Скоро — думаю, уже завтра — тебя увенчают короной андрасаров, но прежде… — тут император закашлялся.

— Не говори так — ты поправишься, я уверен! — воскликнул наследник с чувством, слегка, впрочем, преувеличенным, и поцеловал ему руку.

Андрасар Шестой лишь отмахнулся в ответ, сплевывая кровь в поднесенную мистиком асикритом драгоценную чашу, и одновременно сделал знак одному из лекарей — закутанному в тогу жрецу-обаятелю. Тот немедленно подал императору густой отвар аквелларума сепульхриса или, иначе, козлиного корня, обладающего сильным тонизирующим свойством.

— Но прежде, — продолжил он, с трудом заставив себя выпить весь поданный ему отвар, — по традиции я обязан дать тебе несколько наставлений, оставить один завет и еще убедиться в подписании тобой Договора… сам знаешь какого.

При последних словах лицо юноши побледнело, чего, впрочем, никто не заметил из-за скудного и неравномерного освещения залы. Тем не менее ответил он голосом твердым и решительным:

— К этому я готов. С самого рождения. И я слушаю, отец.

— Так вот, — продолжил император, — первое наставление мое будет таким, внимай. — Он помолчал еще, собираясь с силами, и заговорил насколько мог торжественно: — Славен правитель, расширивший пределы вверенного ему судьбою или естественным правом государства… Если же он ко всему еще приумножил богатство подданных своих… или как иначе укрепил их благополучие, — периодически он замолкал, но, отдышавшись, продолжал вновь, — а значит, равно и благополучие государственное, славен такой вождь дважды и трижды… Правление государя, не отмеченное такими заслугами, вполне достойно забвения, хотя сама его персона может заслуживать уважения только в силу природных прав его рода или народного выбора…

Наследник сразу догадался, каково будет дальнейшее продолжение этого наставления, и, несмотря на весь трагизм момента, заскучал. Избалованный всеобщим вниманием, а потому капризный, он не любил, да и не мог, слишком долго занимать свой ум чем-либо одним, тем более выслушивать длинное нравоучение, содержание и смысл которого были для него заведомо очевидны. Он прикрыл глаза и глубоко вздохнул, ощущая тонкий сыроватый дух, который распространяли экзотического вида и причудливой формы грибы, растущие в напольных вазонах, что стояли в изножье андрасарского ложа.

Андрасар, вероятно заметив сыновнюю рассеянность, требовательно пожал ему руку и возвысил голос:

— Но ежели какой правитель, собственным ли хотением или по мысли и сговору негодных людей, использовал выпавший ему жребий владычества, чтобы ослабить государство свое и народы его населяющие… а тем паче обузить границы державы, кровью пращуров обильно политые, — такой государь подлежит смерти тяжкой и плачевнейшей! А когда сумеет он наказания избегнуть и естественную кончину принять, следует поступить так: тело этого злорадна из могилы вытянув, прокоптить изрядно, да пропитав разными сообразными смолами для пущей сохранности… кх! кхе! кхо! — Он снова зашелся в натужном кашле, но от предложенного питья отказался и, усилием воли подавив приступ, продолжил: — Повесить пакостные останки на главнейшем месте того государства — современникам в утешение и грядущим правителям в назидание…

В это самое время семью уровнями ниже спальной залы, озираясь в тревожном молчании, шли двое. Первый — старик с бородою словно аистиный пух, за ним следовал укутанный в зеленый плащ горбун, лицо которого постоянно меняло свои очертания. Они шли по бесконечной галерее падших, уводящей их все ниже и ниже в глубины Хат-Силлинга — к самым корням горы Рюн.

Уже кладка красного песчаника сменилась скальными породами, а они продолжали спускаться по спиральному, вырубленному прямо в теле горы коридору. Галерея была пуста и, если не считать их двоих, совершенно безлюдна. Только старик в одеянии малефика, безликий горбун позади да бесчисленные изваяния аггелов по обеим сторонам прохода, протягивающие к ним когтистые конечности. Лица статуй устрашающе скалились, руки, лапы, изломанные крылья переплетались между собой, а вздыбленные фаллосы освещали идущим путь, служа одновременно факелами.

Звук шагов дробился и множился среди лишенных окон пространств подземной галереи и, рассыпавшись на бесчисленные отголоски, терялся где-то вдали.

Галерея сделала резкий поворот и стала уходить вправо, к сердцевине горы — близился конец пути. Наконец, изваяния расступились в стороны и перед ними открылся зал Апопа, средоточие погибельной мощи андрасарского рода. Овальная по форме подземная каверна, которая и являлась залом Апопа, лежала еще ниже, чем заключительный участок галереи, поэтому старику и его спутнику, чтобы достичь пола залы, пришлось спуститься по довольно крутой лестнице, ступени которой, расширяясь, охватывали всю пещеру наподобие амфитеатра. Лишенные колонн пространства казались пустыми; и хотя по стенам залы тоже стояли причудливые изваяния, они были почти неразличимы во мраке, скрадывавшем очертания громадной пещеры.

Однако вся центральная часть крипты была ярко освещена кострами, разожженными прямо на каменном полу; цепь этих огней начиналась от входа и, расходясь сначала в стороны двумя широкими дугами, повторяющими овальные границы пещеры, смыкалась затем у подножия высокого каменного трона с восседавшей на нем статуей.

Внезапно нервная дрожь сотрясла все тело старца, и он вынужден был опереться о руку спутника. Горбун с готовностью поддержал ослабевшего малефика, даже обнял его за плечи и помог пройти остаток пути с достоинством.

Фигура на троне казалась изваянной из отполированного до блеска фиолетово-черного оникса или отлитой из металла; она была лишь наполовину человеческой, вызывающе мужественной в этой части и напоминала сейчас минотавра. Но оба хорошо знали, что статуя не всегда бывает такой — она меняется, принимая различные обличья.

Массивную голову украшали шесть изогнутых как сабли и столь же острых рогов, глаза же были выполнены из молочного с голубоватым отливом лунного камня и оттого походили на глаза мертвеца. На коленях изваяния возлежала бронзовая рака с Договором.