Трофим куковал в изоляторе уже третью неделю, так как гвоздь попался явно не стерильный и началось какое-то воспаление. Он начал было донимать Егора расспросами что и как случилось, но Вещий цыкнул на него и, приказав заткнуться, выделил ему какой-то порошок, под действием которого Трофим мигом заснул, как ребенок поджав под себя ноги.

Вещий закурил папиросу, глубоко вздохнул и, предложив покурить и Егору, от чего тот, разумеется, не отказался, внимательно посмотрел Егору в глаза.

— Страшно не хотелось бы мне, Егорушка, встретиться с тобой вот здесь, да, знать, судьба моя такая…

Егор удивился такому началу разговора, но не пытался скрывать своего замешательства — Вещего не проведешь, поэтому он молча курил и ждал продолжения. Цыган продолжил:

— Прости, что не стал говорить с тобой раньше — было как-то неловко за себя, да и от тебя никак не ждал свидания в таком-то вот месте… Ты же хоть и хулиганил немножко на воле, но ведь беззлобно, не курил даже, спортом занимался, и маманю знаю что любишь…

Тут Егор не выдержал и перебил:

— Слышал я о тебе всякое, старик, но никогда не думал, что такое всерьез возможно. Расскажи, как ты это делаешь?

— А чо тут рассказывать? Твой батька, Ванька Волчок, цыган из рода Бесхмельницыных — мой старший сын, твоя мать дважды ко мне на свиданки приезжала и все про тебя рассказывала…

Тут Егор и вправду оторопел, аж папиросу изо рта выронил, а Вещий, довольный глупым Егоровым видом, продолжал своим булькающим голосом:

— Ну чо гляделки-то вылупил, залупи их скорее назад; а то потеряешь, как свою папиросу, внучок, твою мать… Не хотел я, чтоб ты знал, что дед у тебя такой, да зачем теперь скрываться, если и ты не лучше. Кроме того, люб ты мне, и на Ваньку здорово похож, хоть видом, хоть характером. Дай скорее обниму тебя, засранец!

Они крепко обнялись и почти всю ночь затем провели в разговорах. Егор всегда хотел больше знать о своем отце, а от матери слышал только, что он был добрый, красивый и сильный — да и что еще может сказать любящая женщина?

Дед рассказал об отце все, что только мог вспомнить, с самого его детства, и Егор еще больше зауважал отца, которого даже не видел. Но была во всем этом какая-то странность — говоря с Егором, Вещий то и дело как-то утайкой грустно поглядывал на обретенного внука. Егор спросил прямо:

— Послушай, Вещий. Нет, дед… А, какая разница! Короче, что ты так странно на меня зыркаешь?

— Спасибо, что спросил, Егорка! А то я уже не знал, как начать. Два камня у меня на душе. Первый — не долго мне осталось на тебя радоваться, скоро загнусь…

Егор пытался возразить, мол, ты чо, дед, мы, мол, еще повоюем, но Вещий жестом остановил его и, прокашлявшись, продолжал:

— Рак легких. Колеса, что я братве подбрасываю, это мое обезболивание, только мне оно ни к чему, боли я не чувствую.

Егор подавленно молчал, а Вещий продолжал спокойно и размеренно, не давая ему опомниться:

— Второй камень — это ты, Егор. На прошлой неделе я видел сон. Я долго живу, много видел всего, часто приходят ко мне такие сны, так что простые от непростых снов моих я отличаю сразу. Тот был непростой и был про тебя. Хоть ты и не злой, ждет тебя такая же черная судьба, как и батю твоего ждала. Но ты должен знать — за все своя расплата. Тебе за свою черноту судьба воздаст сполна. Я видел: три раза в тебя будут стрелять, и три раза не убьют. Сегодня — первый раз, значит, еще два у тебя в запасе…

Я тебе не судья и не воспитатель, но если не побрезгуешь советом старика — не пропадешь. Совет мой такой: выйдешь отсюда — назад не возвращайся, дела веди честные и от преступности откажись. Сможешь — проживешь долго. Ну все, Егорушка, устал я, пойду сцать.

И, оставив озадаченного Егора, Вещий улегся на кушетке и засопел. Посидев еще немного, выкурив пару папирос, Егор тоже лег и забылся крепким, без единого сновидения, сном.

На следующее утро он проснулся от диких криков Трофима. Тот встал чуть раньше, хотел выпросить у Вещего папироску и нашел того уже холодным.

Нельзя сказать, что Егор был убит горем, но потрясение было сильным — все-таки в течение суток он и обрел, и потерял близкого родственника. Пусть и недолгим было это родство, но за одну ночь между Егором и Вещим образовалась крепкая связь не только родственного, но и дружеского характера — встретились не просто дед и внук, здесь нашли друг друга очень близкие по духу люди.

Егор много думал о последних словах деда и нисколько не сомневался в их верности — он никогда и не собирался становиться на скользкий путь преступных деяний. В отличие от многих своих сверстников, он никогда не находил в этом никакой романтики.

К предсказанию Вещего, как бы фантастически оно ни звучала, Егор тоже отнесся серьезно, однако он считал, что ему оно не потребуется, и поэтому до самого своего выхода на свободу, а это случилось 16 апреля 1972 года, Егор о дедовом предсказании не вспоминал.

Вторые 9 граммов

Друзей особых Егор в зоне не завел. Между тем собралось немало желающих пожать ему руку прежде, чем он выйдет на волю. Получив вещи и выслушав напутственное слово начальника зоны, бывший з/к 3381, а ныне свободный гражданин Егор Бесхмельницын прошел по длинному тоннелю из колючей проволоки и наконец ступил на вольную землю.

Не успев даже осмотреться за воротами зоны, он оказался в объятиях матери, которая ожидала у ворот с раннего утра. Минут десять она тискала и осматривала сына со всех сторон и в конце концов осталась почти довольна полученным результатом — ее мальчик не похудел, скорее даже наоборот, возмужал.

Только сейчас Егор заметил, что они с матерью не одни у зоновских ворот: неподалеку прогуливался щеголевато одетый парень, изредка поглядывавший в сторону обнимавшихся матери и сына. Егор сразу узнал упругую и легкую походку своего друга.

— Борька! Братан, ты что там прохлаждаешься? Быстро сюда!

Борька Епифанов был лучшим, если не единственным, другом Егора. Вместе прогуливали школу, вместе тренировались, даже за девчонками ухлестывали вместе, а в девятом классе одновременно влюбились в отличницу из соседней школы.

Друзья крепко обнялись. Борька был на голову выше Егора и в пору совместных занятий боксом на пятнадцать килограммов тяжелее, и все равно на ринге чуть-чуть уступал другу, имевшему несомненный боксерский талант. Однако в борьбе равных Борьке не было. Вот и сейчас он дружескими стальными тисками сдавил Егора и ехидно ухмылялся, ожидая мольбы о пощаде. Но не тут-то было — Егор так даванул Борькины бока, что пощада потребовалась сразу двоим: Борькина круглая физиономия от натуги стала густо красной, и он поверженно захлопал Егора по спине. Вторым, кто запоздало запросил пощады, был Егоров пиджак — шов на спине с треском разошелся, к тому же почти оторвался рукав.

— Силен, бродяга! — заключил Борька — Ну, здравствуй, здравствуй, друг Егор! Соскучился я по тебе, брат.

— А уж как я соскучился, не передать словами. Ну что тут говорить, пошли отсюда куда-нибудь подальше!

Егор бросил порванный пиджак прямо на газон перед воротами зоны, взял под руку мать, и троица отправилась по дороге, идущей через лес.

— Идем прямо на вокзал, — заявила мать, — как можно скорее хочется увезти тебя отсюда. Кроме того, я припасла для тебя сюрприз.

Егор не стал испытывать терпение матери, заглядывавшей в глаза в ожидании очевидного вопроса:

— Ну, не томи, мам, ты же знаешь, что мне ужасно интересно!

— Вот сядем в вагон, тогда и расскажу.

Как только не уговаривал Егор мать, на какие только хитрости не пускался, она твердо стояла на своем — только в вагоне. Борька хитро поглядывал на все это с усмешкой заговорщика — значит, знал, в чем тут дело. Егор накинулся на него, даже оторвал карман от его модного пиджака, но и эта крайняя мера не возымела желаемого результата — Егор заключил, что попал в компанию партизан.

Так, со смехом и шутками, через час они добрались до вокзала, где, купив пару бутылок водки и маломальскую закуску, благополучно погрузились в проходящий поезд, следующий в Тольятти.