Очевидица этого преступления, одноклассница Зубова, рассказывала на следующий день в школе: «Крови было… ведра два». — «Не ври! — сказала другая. — В человеке всего пять литров крови».

С этих пор Зубов строго усвоил, что в человеке около пяти литров крови. Теперь вот сам хоть и не два ведра потерял, но достаточно. А уходить отсюда нужно, и как можно быстрее.

Как выбираться? К дороге выходить нельзя. Могут подъехать или кто-нибудь увидит и наведет на след. Через пионерлагерь есть дорога, но туда тоже нельзя. Если там ждать до завтра рейсовый автобус. А на остановке куча народа. Да и к утру все дороги перекроют. Если уже все въезды и выезды не перекрыты. Сейчас, а может, и утром оцепят район садов и начнут поиски. Ходили бы ноги, по лесу до дома добраться не проблема, ни один патруль не найдет.

Есть еще воинская часть, как бы солдат не подняли. Этих могут по лесу пустить. В распоряжении ночь, за это время надо добраться до города. Завтра с утра увидят место бойни, бросят солдат и собак привезут на след. И со Свердловска вызовут каких-нибудь спецов.

Выходить надо к реке, а там до высоковольтной недалеко. И по ней можно добраться до пригородов. Это километров пятнадцать, в таком состоянии не дойти. Возьмем пример с Маресьева — и вперед. Это единственный способ остаться в живых. Пройдя через такие переделки и оставив кучу трупов, упасть и ждать, когда тебя найдут и пристрелят? Даже если не завалят сразу, за такую кучу трупов все равно вышак. Так что только вперед.

К девяти часам добрался до автодороги. В лесу начало темнеть. Сумерки еще только коснулись соснового бора, это значит — еще минут тридцать-сорок, и в лесу будет темно. Часов до десяти, может, до половины одиннадцатого, стволы деревьев будут различимы, а дальше… Там уже тьма. Придется ковылять на ощупь. От автодороги до реки с километр. Нормальной ходьбы пятнадцать-двадцать минут, но Зубов добирался около часа. Шел прямо, не выбирая дороги, на звук. Где-то на реке был перекат. Это Вороний брод у Пионерских скал. Шум воды слышен далеко. На него Костя и ориентировался.

Выйдя к речке, остановился. Присел на берегу, умылся, напился. Немного освежило. Пригоршней налил воды на шею, за воротник и на грудь. Полегчало. А на груди защипало. Засунув руку под тельняшку, Зубов нащупал что-то липкое. На левой стороне груди рана как глубокая царапина. Еще одна дыра? Не повезло. До дома с таким количеством пробоин не добраться. Но Маресьев с перебитыми ногами полз, зимой. А сейчас осень, тепло и ноги хоть плохо, но ходят. Надо дойти. Должен! Только вот что дальше? А черт с ним. Самое главное дойти, а там уже видно будет.

Вытащил из кармана пистолет, отцепил поводок и бросил в воду. Вслед за ним и запасную обойму, и банку с золотом.

«Бросайте за борт все, что пахнет кровью!» — прав был Высоцкий.

Его афоризмы можно использовать на все случаи жизни, недаром его назвали «Эзопом двадцатого века». Костин дядька, услышав песню Высоцкого «Про козла отпущения», хохотал до слез.

— Ты что? — изумлялись родственники.

— Во дает. Здорово он Брежнева обложил!

— При чем тут Брежнев?

— Так про него песня!

Вот так, вроде и ни при чем тут Высоцкий, а идти легче стало.

Избавился от проклятого золота, из-за которого все неприятности. А может, и смоет вода с него кровь. По крайней мере, хоть новых трупов не будет. Золото — кровь! Может, правда все это?

Поднявшись с трудом, Зубов прошел вдоль реки метров десять и увидел у берега на воде темный предмет. Лодка? Подойдя ближе, рассмотрел два бревна. Плот? Ощупав рукой, определил, что бревна сбиты скобами. Или пацаны делали плот, или рыбаки использовали в качестве мостика.

Сев на бревна боком, Зубов с трудом оттолкнулся стволом карабина и здоровой ногой. Бревна медленно отвалили от берега и, увлекаемые силой течения, поплыли вниз. Глубина на Пышме невелика — где метр, а где и меньше. На перекатах вообще, можно сказать, воробью по колено.

Где сделаны плотины, там доходит и до трех метров.

Сидя на бревне боком, Зубов прикладом карабина работал как веслом. Ноги, опущенные в воду по колено, мешались. Из-за них бревна все норовили повернуть боком. Течение медленное, и Зубову не составляло большого труда удерживать плот на середине.

Ширина реки метров двадцать, кое-где и побольше. Правый берег — высотой с метр, а дальше, метров через сто заливного луга, вверх поднимались скалы. Левый берег, к которому Костя должен был пристать, тоже крутой, но кое-где отлогие скалы спускались прямо к реке.

Почему эти скалы назывались Пионерскими? В честь пионерлагеря, построенного здесь еще до войны? А может, пионерлагерь построили рядом с Пионерскими скалами. Кто изучал местную топонимику! Кому это надо? Городу сто двадцать лет, так называемых коренных жителей меньше одного процента. Все остальные, как их называли, «суки вербованные», — приехали на комсомольские ударные стройки. Да были еще спецпереселенцы, с тридцатых да сороковых годов высланные кто откуда, без права выезда. Так вот прижились и работают, другого варианта для них не было. Теперь уже дети и внуки тянут лямку бывших своих дедов каторжан. До топонимики ли им было?

Минут через тридцать показалась опора ЛЭП на скалистом берегу реки. Вот и кончился водный туризм.

С трудом выбравшись на берег, Зубов оттолкнул бревна подальше на середину течения, пусть унесет лишний след. У пересечения ЛЭП с рекой с крутого берега сделан бульдозерный спуск. По всей видимости, строители линии в свое время сделали для своих целей дорогу.

Рядом с берегом в воду воткнута высокая рогатина — рыбаки делали подставку для удочек. Зубов выдернул ее — как раз вместо костыля будет.

Рогаткой под мышку, и по весу не сравнить с карабином. А его в реку, и подальше от берега.

По крутому спуску Костя со стонами, перекурами и матерками поднялся на гору. На севере, куда уходила высоковольтная, на отвале горел «сириус». Это прожектор освещения. Первые прожектора освещения такого типа, появившиеся на промкомбинате, назывались «сириусами». Потом стали применять другие, но народ по привычке все прожектора называл «сириусами».

Белый молочный свет виден издалека. Раньше расстояние от отвала до реки Зубов проходил за три часа. А сколько сейчас придется ковылять? Да и удастся ли дойти?

Надо успеть до рассвета. С утра начнут прочесывать местность, и тогда не уйти. Медленно, шаг за шагом, Зубов двинулся на звезду. Прожектор на отвале виден далеко. Даже если б его не было, теперь не заблудишься и в кромешной тьме. Над головой провода ЛЭП потрескивают так, что с курса даже при желании не сбиться. А со звездой идти веселее. Как в песне, «светит незнакомая звезда». Вот она. Надо только дойти.

Дойти до звезды. А оттуда до окраины пригородного поселка еще километров пять.

С такими мыслями Зубов добрался до болотины. Обходить негде. Болото поперек высоковольтной. Единственный выход — форсировать. В нормальном состоянии он перешел бы его за пятнадцать минут. Но теперь эта болотина далась хуже, чем переправа через Амазонку, хотя Костя там никогда не бывал; а здесь сил затратил очень много.

Извозившись в болотной жиже, Зубов выбрался на противоположный берег, лег на спину и, с трудом переводя дыхание, смотрел на небо.

Звезды видны хорошо. На лес опустилась ночь. В лесу ночью тихо. У Кости был знакомый, иногда вместе ходили на охоту. Тот в темноте в лесу боялся. Выскакивал из леса под любым предлогом, как только начинало смеркаться. Якобы змея в темноте цапнет или на ветку набежишь, глаз выколешь, ну и под конец про лешего помянет.

Как-то возвращаясь с охоты, уже в темноте подходили к асфальту. Справа, метрах в трех, в темноте с неожиданным громким хлопаньем крыльев с земли взлетел глухарь. Есть от чего струхнуть. Костя успел вскинуть ружье и отсалютовал… Первый выстрел ушел в направлении взлетающего глухаря. Второй — заряд дроби № 3 — попал в большую сосну, стоявшую метрах в четырех. В лицо полетели куски коры, дробь, щепа. Дружок заорал диким голосом: «Мама!» Потом долго уговаривал Костю никому не рассказывать. А Костя все допытывался: «Слушай, Витька, у тебя штаны-то сухие? Дай проверю!»