Денег у «рэкетира» становилось все больше. Каин выстроил себе дом в Зарядье, в подвале которого, между прочим, устроил застенок для разговоров с неуступчивыми «клиентами». Он разъезжал по городу разодетый по последней моде, в собственной карете, щедро бросал милостыню, а в праздники за свой счет устраивал увеселения. Так, на масленицу, от стен Кремля к Москве-реке заливалась огромная горка, и тем смельчакам, кто отваживался съехать по ней на ногах, не шлепнувшись на мягкое место, подносился стакан водки. Надо ли говорить, что от желающих выпить на дармовщинку за Ванькино здоровье не было отбоя? Это место — направо от Васильевского спуска, еще сто лет напоминало о Каине, а потом, вслед за благоустройством территории вокруг Кремля, стало достоянием историков. Только они сейчас и знают, что была в первопрестольной такая гора — Каинова.

Обзавелся Каин и женой. Дочь отставного сержанта Арина сначала отказывалась идти под венец, и тогда Ванька рассказал в Сыскном приказе, что девка эта прекрасно знала в свое время, что он — вор, а не донесла! Арину взяли под стражу.

— Или сгниешь здесь, — сказал навестивший ее Каин, — или станешь моей женой. Выбирай!

— Согласная я, — прошептала невеста.

Кормившиеся «с рук» Осипова чиновники отпустили Арину. Сыграли свадьбу. Там Каин тоже учудил. Приказал подручным отловить несколько купцов и силком притащить к нему. Им навстречу вышла заплаканная Арина. В руках у нее было блюдо с сухим горохом. Чтобы не давиться «угощением», купцам пришлось откупаться звонкой монетой.

К 1748 году Ванька совсем распоясался, а количество разбоев, грабежей, краж в Москве так возросло, что и в Петербурге прознали. Официальная власть как-то должна была на это реагировать. Поступила она привычным образом — в город были введены войска под водительством генерал-майора Ушакова. Порядок навели быстро, а потом принялись искать «корень зла». И по всему выходило, что «корень» этот — Ванька.

Каин пытался отвести угрозу ареста и сдал несколько приспешников, среди них — Петра Камчатку. На несколько месяцев его оставили в покое, но потом Ушакова сменил присланный Елизаветой генерал-полицмейстер Татищев, который исходатайствовал в 1749 году учреждения по делу Каина особой комиссии. Как всегда бывало на Руси, разбирательство шло ни шатко ни валко. И все же в 1753 году дело передали в Сыскной приказ. Одновременно было принято решение арестовать Каина под благовидным предлогом. Без предлога нельзя — все-таки на государевой службе…

Повод нашелся быстро: Каин как раз вновь собрался жениться (Арина умерла при родах), для чего умыкнул из отчего дома 15-летнюю дочку степенного московского обывателя Тараса Зевакина. Это ему и вменили в вину.

Ваньку привели в Сыскной приказ. Однако поначалу все было не так плохо. В камере он был один. Чиновники, столько лет фактически прислуживавшие ему, не оставляли Каина своей заботой. Были у него и кушанья самые лучшие, и вино, и девок к нему приводили для ублажения плоти. Так продолжалось больше года, пока Татищев, рассвирепев, не разогнал приказных, расставив на ответственные посты выписанных из Петербурга преданных ему людей. Вот тогда с Ванькой церемониться перестали, мигом вздернули на дыбу. Пробовал он по старой памяти кричать «Слово и дело», да уж времена сменились — не помогло. Видно, срок пришел.

…Вот, почитай, и все, что мы знаем о Ваньке Каине. Кто хочет узнать больше, пусть найдет авантюрный роман беллетриста прошлого века Матвея Комарова, которого за писательское мастерство и фантазию еще Лев Толстой отмечал. Только в романе том все больше выдумки да байки. Да, помнил народ Каина, с годами превратив его чуть ли не в настоящего, земли русской, Робина Гуда. И деньги награбленные якобы бедным раздавал, и сирых да убогих жалел… Только неправда все это. Подлец он был первостатейный, предатель и двурушник. Таким и помер.

Павел АМНУЭЛЬ

ДОРОГА К СЕБЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Осторожно, двери закрываются, — просипел простуженный и давно растерявший интонации женский голос. — Следующая станция «Алексеевская».

Мерсов шагнул на перрон в тот момент, когда створки начали сдвигаться. Что-то толкнуло его в спину, жестко вывернуло правую руку, и пальцы, сжимавшие ручку дипломата, разжались.

Поезд умчался, красные габаритные огни исчезли за поворотом тоннеля, и только тогда Мерсов понял, что его ограбили. Дипломат выхватили, когда он выходил из вагона, и грабитель уехал к «Алексеевской», а оттуда — в непредсказуемом направлении.

Мерсов растерянно огляделся — никому до него не было дела, никто и внимания не обратил на случившееся.

— Черт! — сказал Мерсов. — Черт, черт, черт!

— Что, простите? — повернула к нему голову старушка, семенившая по перрону с большой кошелкой в руке.

— Нет, это я так, — пробормотал Мерсов, растерянно заглядывая в жерло тоннеля, втянувшего в себя поезд с самым драгоценным, что могли у него отобрать. Во всяком случае, таким было первое ощущение — отобрано единственное, ради чего он жил последние месяцы. Не дипломат, конечно, — подумаешь, предмет роскоши. Не кошелек с деньгами — сколько там было, сотни две, не больше. И не книга, которую он читал в дороге. Но среди бумаг лежала коробочка с двумя компьютерными дисками, на каждом из которых записан окончательный, проверенный вариант его нового романа.

Какой кошмар, подумал Мерсов, придя в себя наконец настолько, чтобы ощутить определенную комичность произошедшего. В былые годы потеря портфеля действительно могла бы обернуться трагедией. Достоевский, переписав начисто окончательный вариант «Преступления и наказания», повез издателю рукопись, а в дороге (на чем он ехал-то? на извозчике, видимо; тогда, кажется, даже конки еще не появились) нелепый грабитель, польстившись на с виду богатый саквояж, рукопись-то и спер. Вот это была бы трагедия. Писать роман заново? Это ж какие моральные усилия надо над собой совершить! А если договор и сроки поджимают, а за неделю новый роман не написать?

Пройдя мимо милиционера (вот к кому не стоит обращаться, себе дороже, по инстанциям затаскают, а дипломата не найдут, поди его найди в десятимиллионном городе и без всяких улик), Мерсов поднялся в сумрачный вестибюль и вышел под козырек, защищавший от прямых лучей полуденного июльского солнца, но вовсе не от жары, павшей на столицу в последние дни, будто верблюжье одеяло, не к сроку наброшенное на уставшее тело. Он снял с пояса мобильник (хорошо, мелькнула мысль, ведь и телефон мог оказаться в злосчастном дипломате) и позвонил в издательство.

— Але, — весело сказал голос редактора Варвары.

— Варя, — трагическим тоном произнес Мерсов, стараясь вложить в свои слова побольше инфернальной тоски, — у меня неприятность.

— Господи, Владимир Эрнстович, — всполошилась Варвара, — вы живы?

Она решила, что он звонит из Чистилища?

— И даже вполне здоров, — смягчил тон Мерсов. — Но понимаешь, какая штука… Я ехал к вам, вез диск…

— Как договорились, — подтвердила Варвара.

— И в метро у меня стащили дипломат, — сообщил Мерсов. — Прямо из руки вырвали.

— Вы в милицию заявили? — строго спросила Варя, верившая в силу правоохранительных органов, поскольку целыми днями читала по долгу службы романы известных и неизвестных авторов, большая часть которых описывала тяжкие будни работников уголовного розыска.

— Варя, — с досадой произнес Мерсов, — о чем ты говоришь? Кто будет искать какой-то дипломат, уехавший в неизвестном направлении? То есть направление известно — в сторону «Алексеевской», — но… В общем, я хочу сказать, Варя, что придется мне возвращаться домой и переписывать файл. Это займет часа два туда-обратно, но ведь не смертельно, правда?