— Ты что же, совсем руки опустил?

— Почти. А что делать прикажете? На кого надеяться? На государство? Слов много, а реальной поддержки, тех же денег — крохи, слезы. На спонсоров? Это в Москве с ними попроще, там деньги крутятся, кое-что на культуру обламывается. А у нас с этим туго.

— Как же ты выживаешь?

— А вот так.

Балашов дотянулся до пульта, вмонтированного в крышку письменного стола, щелкнул тумблером, и кабинет содрогнулся от громоподобных раскатов.

— Отдать Россию на поругание иноземцам? Никогда!

Динамик захрипел, не справляясь с рукоплесканиями.

— Разбазарить богатства не только нам, но и предкам нашим принадлежащие? Не допустим!

И снова шквал аплодисментов.

— Превратить свободного русского человека в раба? Глумиться над памятью нашей, историей, святынями, традициями, обычаями? Не позволим!

Все потонуло в овациях.

Балашов переключил тумблер. Тишина, казалось, была осязаема.

— Слышали? Такое несут — уши вянут. Что «левые», что «правые».

— Ты что же, никакой линии не придерживаешься?

— Я всех пускаю. Лишь бы платили. У клуба крыша — решето, тут не до жиру. «Правые», «левые»… Все за собой зовут! Идейки свои прямо в рот пихают — разжеванными, проглотить только. И глотают люди, не отрыгивают. За кого особенно обидно — это за молодых. Особенно за тех, кто в Афгане побывал, в Чечне. Эти друг за друга горло перегрызут, но во всем прочем — дети. Вот и тянут их из стороны в сторону, вербуют, на патриотизм «давят». А ребята такое испытали, такого навидались — и грязи, и крови, что, если поверят человеку, готовы за ним в огонь и воду. Себя не сберегут, его защитят. Романтики! Все ищут, ради чего жизни клали. Вот внизу вас задержали, верно? Документ потребовали, да? Это — заслон, контроль, охрана. А неделю назад здесь другие заседали, со взглядами самыми что ни на есть либеральными. Либеральней некуда! Однако и тогда — охрана, заслон, «чеченцы». Жалко мне их. Ведь подставят, ей-богу, обманут и подставят. Въедут на их горбах в рай, а потом с ухмылочкой выбросят на свалку, как надоевших, ненужных кукол.

Балашов витиевато выругался, а Кочергин — вздрогнул.

— Петя, я ведь к тебе за помощью.

— О чем речь! Вы простите, Михаил Митрофанович, разговорчивость мою. Сам не пойму, чего завелся? Видно, наболело.

Балашов двумя руками приподнял больную ногу и, точно вещь, подвинул ее.

— Все нормально, Петя. А я вот тебя спросить хотел… Есть ли у нас в городе мастера, которые кукол делают. Только не матрешек-неваляшек, а муляжи в человеческий рост и таких с виду, что от человека не отличить.

— А что случилось-то? Или секрет?

— Отчего же…

Кочергин рассказал все, что знал, и о вчерашней находке на ДСК, и о сегодняшней в лесу. Говорил он минут пять, не больше, потому что и сам знал не слишком много. И догадок у него не было. Никаких.

Бывший оперуполномоченный слушал не перебивая. Машинально брал с блюдца печенье и отправлял в рот, брал следующее. Крошки сыпались на брюки и зеленый джемпер ангорской шерсти. Когда следователь умолк, Балашов поскреб ногтем край опустевшего блюдца и принялся стряхивать крошки.

— Дела… Если ничего в военкомате не обломится, я вам не завидую. Но я так понимаю, что вы от меня не сочувствия ждете. Но помощник из меня аховый. Вообще-то, как человек культурный, — он усмехнулся и развел руки, словно приглашая к осмотру кабинета, — я на разных совещаниях бываю — городских, областных, даже республиканских, в Москву езжу, вернисажи посещаю, мастерские художников и скульпторов. Не только занимаюсь выкачиванием денег из этих, — он показал на пульт, — но и журналы специальные почитываю, по профилю. Но сказать вам, Михаил Митрофанович, мне толком нечего! В Москве — да, там балаганов хватает, где восковые копии актеров разных, политиков, спортсменов выставляют. Толпе на радость. Но чтобы у нас в городе кто-то такие штуки делал — не слышал.

— Жаль. — Кочергин встал, прошелся по кабинету, пригибаясь при каждом шаге.

— Как ваше-то здоровье? — В голосе Балашова не было и намека на сарказм, который нередко окрашивает слова больного человека при общении с кем-нибудь, тоже страдающим от недуга.

— Пустяки. Подагра. Помнишь, еще при тебе вцепилась. Ну, и не отвяжется никак. А идти надо. Пойду я.

— Провожу.

У лестницы Балашов остановился.

— Заходите, Михаил Митрофанович. С поводом и без. Мне приятно… А историю вы мне рассказали жутковатую. Прямо сюжет для фильма. Из тех, что когда-то у меня в видеозале крутили. Ох, глядите, доберутся до вас газетчики!

— Эти нафантазируют. Со свету сживут. Уйду на пенсию — к себе примешь?

— Эх, Михаил Митрофанович! Я туг брякнул ненароком, что не завидую вам. Еще как завидую! Моя бы воля — все бросил, вернулся. Но вот она, стерва, — Балашов зло шаркнул прямой, как палка, ногой, — не пускает. Если бы оттяпали ее тогда, сделали бы мне протез, носил бы я его и не терзался попусту, а то вроде есть нога, а вроде и нет ее.

— Побойся Бога! — Глаза следователя вдруг стали пустыми, а потом так же неожиданно вновь наполнились теплотой. — Ну, счастливо.

— И вам.

У входа все тот же бдительный страж окинул Кочергина цепким взглядом. Михаил Митрофанович посмотрел на орденские колодки на груди парня и вышел на улицу. Остановился, оглянулся. Новенький, с иголочки, фасад Дворца культуры сверкал хромом и зеркальными стеклами. В стеклах плыли облака…

12

Игорь отложил скальпель и раздвинул пластик. Василий Федорович Крапивницкий погрузил руку в грудную клетку, пошарил там.

— Есть!

Путилин принял из рук криминалиста сердце куклы. Обычное человеческое сердце. Только из гипса.

В кабинете следователя Максим не задержался, спустился во двор. Там сел на скамейку, подставил лицо солнцу и закрыл глаза. Улыбнулся, вспомнив, как гладко все прошло в военкомате. Миловидная девушка в форме мигом отыскала целую дюжину Виноградовых. Из них в военно-воздушных войсках служил один — Алексей Николаевич, 1963 года рождения, проживающий на Первомайской, дом 4, квартира 18.

Переписав необходимые данные, Максим взглянул на девушку и подумал, что, пожалуй, стоит заглянуть сюда еще разок — в свободное время. Как ему показалось — нет, он был в этом абсолютно уверен! — девушка с должным уважением относилась к его профессии и была крайне заинтригована его визитом. Неплохо для начала.

Но где же Кочергин? Он хотел звякнуть следователю на мобильный, так его распирало, насилу сдержался. Нетерпение — это слабость. Так же как торопливость.

— Эй, служивый! Солдат спит, служба идет? Учти, за сны деньги не платят.

— Так точно! — Никитин вскочил, вытягиваясь в струнку. — Только за дела. Поэтому ходатайствую о премии или награждении ценным подарком, можно именным оружием.

— Нашел?

— Нашел, Михаил Митрофанович, — перестав дурачиться, сказал Максим. — Я поехал?

— Не гони лошадей. Ты обедал?

— Да не хочу я.

— Пойдем.

В кабинете Кочергин одарил Никитина бутербродами, которые утром дала ему супруга, исходившая из соображения, что если все равно сухомятка, то пусть она будет «домашней». Максим для приличия поломался, потом выбрал бутерброд, который поменьше, и впился в него зубами. Аппетитно жуя, он поведал о своих успехах.

Следователь выслушал не перебивая, потом снял трубку телефона.

— Игорь? Что там у вас?.. Давай по-быстрому. Крапивницкому привет.

Минуту спустя дверь распахнулась, и в кабинет вошел Игорь. На нем был белый халат, заляпанный бурыми пятнами. Левый карман оттягивало что-то тяжелое. В руке он держал пачку фотографий.

— Хвались! — разрешил следователь.

— Нечем. — Игорь стал раскладывать на столе фотоснимки.

Кукла. На тросах крана. В кустах. На лабораторном столе. Голеностоп. Тот же голеностоп, но уже вскрытый. Крупно лицо первой куклы. Крупно лицо второй. Анфас. Профиль.

Кочергин просмотрел фотографии, собрал их в пачку.