— Что «пальчики»?

— У них там, в картотеке, всегда запарка, так что быстро не выйдет. И еще. Крапивницкий просил особо подчеркнуть. Хотя я и сам… Короче, второй муляж выполнен весьма небрежно, с первым не сравнить. Только лицо с тем же тщанием. А вообще-то, — Игорь опустил руку в карман и достал сердце, — сбрендить можно! Шеф пошутил: «У этого симпатяги и сердце, наверное, есть». Сунулись — есть! Как настоящее. Ну зачем ему это надо?!

— Вот об этом мы его перво-наперво и спросим, — сказал Кочергин. — Пойдем, Максим, пора нанести визит Алексею Виноградову.

Вернувшись в лабораторию, первое, что услышал Игорь, был радостный возглас Крапивницкого:

— Ну надо же, у кукол-то и «мозги» есть!

13

Жил Виноградов на дальней окраине. А прокурорские машины все оказались в разгоне. Никитину любое расстояние было нипочем, он и пешочком мог запросто, но Кочергин решил за двоих — вчерашний обход комбинатовских сторожей его совсем доконал: будем дожидаться автобуса. Однако дожидаться не пришлось: пять минут — не в счет.

Народу в салоне было много, но Никитин не обращал внимания ни на давку, ни на судорожные рывки автобуса, ползущего по вспученному, зимой уложенному асфальту. Он был возбужден и говорил без умолку, хотя и вполголоса.

— Игорь молодец, не то что я…

Кочергин машинально кивал.

— А вы как думаете, Михаил Митрофанович, дежурные группы в полном составе — это надолго?

— Мне до пенсии хватит.

— Так вам осталось-то… — Максим осекся.

Кочергин поморщился, но лишь потому, что опять дали знать о себе ноги. И под лопаткой колет. Вот же старая развалина!

Никитин внимательно посмотрел на него и наклонился к девчушке, как на жердочке, примостившейся на сиденье. Шепнул что-то. Девчушка метнула недовольный взгляд на пожилого дядьку, сползла с сиденья и скользнула к выходу. Кочергин сел, отвернулся к окну.

За стеклом проплывали дома, большей частью неотличимо похожие друг на друга. Плановая застройка. Поточный метод. Смотреть не на что и хвастаться нечем. Бросить чужака ночью, так и будет блуждать, как в лабиринте. Без провожатого — не выйти.

А вот для него, следователя Кочергина, большинство этих домов — наособицу. Потому что он знает, что творится, что происходило за этими стенами, за этими стеклами. Вон в том доме мать утопила в ванной дочь-малолетку, которая мешала родительнице устраивать свою судьбу. А вот в этом двое сначала поженились, через полгода подсели на иглу, а еще через полгода умерли в одну ночь от передоза. Вот в этом подъезде, на третьем этаже, обитал Василий Пчельник, дурак, беглец и убийца. А вот отсюда, с этого балкона, кинулась вниз головой старуха, которую обобрали мошенники, прикинувшиеся сотрудниками щедрого до невозможности пенсионного фонда. А тут осенью 91-го открыл вентиль и сунул голову в духовку истинный коммунист, ветеран Великой Отечественной, кавалер высшей солдатской награды — Ордена славы; не захотел жить в поруганной стране. А здесь Костя-Деревяшка живет, на весь город знаменитый безногий нищий, побиравшийся еще при Советской власти и каким-то загадочным образом избегавший отправки в дом инвалидов. А в этом подвале гости из солнечного Азербайджана разливали паленую водку, которой в городе потравились сорок шесть человек, и это лишь те случаи, что удалось доказать.

А там… А тут… А здесь… Экскурсии можно водить. Скучно не будет. И с каждым годом «примечательных» все больше. Ему ли этого не знать?

Кочергин закрыл глаза. Век бы этого не видеть…

— Приехали, — наклонившись, сказал Никитин.

Следователь привычно поморщился — на этот раз оттого, что позволил себе задремать. Хотя в этом-то никакого криминала и не было.

Они сошли на Первомайской и задами вышли к панельной четырехэтажке. В подъезде было на удивление чисто, даже кошками не воняло. Поднимаясь по лестнице, они обозревали полустертую-полусмы-тую настенную роспись, автор которой явно переживал период полового созревания.

На четвертом этаже Кочергин шагнул к двери, с которой свисали лоскутья черного дерматина. Из прорех торчали клоки грязной ваты.

Открыли сразу. Женщина, прикрывающая худую морщинистую шею отворотами ситцевого халата, с недоумением смотрела на них.

— Мы из милиции, — сказал Кочергин.

Недоумение в глазах женщины сменил страх. Она попыталась что-то сказать, но не смогла, только глухой клекот вырвался из горла.

— Позвольте, мы войдем.

В комнате, обставленной бедно, но содержащейся в образцовом порядке, — ни пылинки, ни соринки. Женщина прошептала:

— Слушаю вас.

— Вы, наверное, мать Алексея Виноградова?

— Что… что с Алешей?

Женщина подалась вперед, отпустила отвороты, и халатик распахнулся, выставив напоказ ключицы, обтянутые пергаментной кожей.

— Простите, как вас зовут?

— Ольга Тимофеевна.

— Успокойтесь, Ольга Тимофеевна. Не надо волноваться, — сказал Кочергин, заботясь о том, чтобы голос его звучал убедительно и твердо.

— С ним ничего не случилось?

— Насколько нам известно, нет.

— Господи, слава тебе! — перекрестилась женщина на образок в углу. — Довольно мальчику бед.

— А почему вы подумали, что с ним что-то случилось?

— Но вы же сами сказали, что из милиции. Вы с добром не ходите.

Следователь покачал головой, но был вынужден согласиться:

— Обычно не ходим. Но вас и без того что-то тревожит. Я прав, Ольга Тимофеевна?

— Как же мне не тревожиться? Вспыльчивый он, а ну как не совладает с собой? И что, опять тюрьма? Не хочу! Боюсь!

— Когда он освободился?

— В июне.

— За что срок отбывал?

— Вы не знаете? Тогда зачем пришли? Что у вас к нему? Дело какое?

— Дело, — кивнул Кочергин. — Ваш сын был десантником.

— Вспомнили… Да, был. Сначала под Воронежем служил, я к нему туда ездила, когда он присягу принимал. Потом их в Чечню послали. В 94-м вернулся.

— Для вас тот день, наверное, праздником был?

— Конечно! Я ночи не спала, глаза проплакала, писем ждала как манны небесной.

— Значит, помните тот день?

— Как сейчас вижу: идет Алеша мне навстречу, смеется, а у меня будто ноги отнялись. И слезы ручьем. Подходит, обнимает и говорит: «Радоваться надо, мама! Вот он я, живой-здоровый!» А я гляжу и наглядеться не могу. Красивый, ладный такой — берет голубой, тельняшка, китель, а сапоги так начищены, аж сверкают! На груди медаль. Но мне, матери, не это важно. Живой!

— А на сапогах шнуровка была? Вот здесь? — показал Максим.

— Была, — удивленно посмотрела на него женщина. — Чудные такие сапоги…

— А где они сейчас?

— Сапоги-то? Сносились. А как им не сноситься? Он же первое время из них почти не вылезал. После армии ему все мало сделалось, а в тот год осень холодная была, снег рано пал. Ботинки же приличные сразу справить ему не смогли. Я ведь без отца его растила, а работаю уборщицей, подъезды мою, так что денег никогда густо не было, а уж в последние годы и вовсе плохо стало. Я хотела было в долг взять, ну, на ботинки, да Алеша воспротивился. На работу устроился, на железную дорогу, грузчиком на складе. Еще смеялся: «Там сапогам самое место». Каждое утро их щеткой полировал. Все старался, чтобы поновее казались. Да что вам сапоги эти дались?!

Максим переступил с ноги на ногу.

— К слову пришлось.

Виноградова по-своему истолковала замешательство Никитина.

— Что же я вас на ногах держу? — всплеснула она руками. — В них правды нет. Вы садитесь, садитесь.

Они расселись вокруг стола, покрытого штопаной скатертью.

— Ольга Тимофеевна, — сказал Кочергин, — так что же случилось с вашим сыном?

— Вы про то, давнее? Да что случилось… — Виноградова вытянула из рукава халата платок, высморкалась. — Алеша, он же несправедливости не терпит. Возвращался с работы, поздно уж было, видит, четверо одного бьют. Он разнимать. Ударили его. Сюда, — женщина коснулась пальцем виска. — Шрам остался… На землю повалили. Но он всегда жилистым был, да и в армии их всякому обучали — поднялся. В общем, одному он руку сломал, а еще одного так отделал, что тот три месяца в больнице лежал. Тут милиция откуда ни возьмись. А он и не думал запираться, рассказал как было. Только не поверили ему, потому как те на него показали: мол, сам пристал. И даже тот, кого били, туда же: он, он! Выходит, все они одна шайка были, между собой разбирались, может, не поделили чего. И посадили Алешу. Я к следователю ходила, Черников его фамилия, может, знаете такого?