Кукла… Она лежала, повернув голову к окну. Одежда была аккуратно сложена на стуле; между ножками развалили голенища сапоги.

— Великолепная работа. Вот, полюбуйтесь! — Крапивницкий ухватил куклу за язык и повернул голову к ним лицом. — Но что занимает вас, досточтимые, что тревожит? Дата смерти? Так с этим не ко мне, а к господину Путилину.

— Дата «рождения» и сопутствовавшие ему обстоятельства, — сказал Кочергин.

— Это точно, обстоятельства необычные, ни тебе зачатия, ни… — Крапивницкий, кривляясь, прикрыл рот ладонью. — А если серьезно, я бы лично не отказался от знакомства с человеком, изготовившим это чудо. За честь почел бы. Это же произведение искусства! О лице и речи нет, придраться не к чему. Но и там, где тело скрывает одежда, где не воск, а пластмасса, исполнение ничуть не хуже! Кстати, господа, вы отдаете себе отчет, насколько совершенным должно быть сочленение «голень-ступня», чтобы обуть такую куклу в сапоги? — Заведующий криминалистической лабораторией взялся за ногу куклы и стал сгибать и разгибать голеностоп.

— Что внутри? — спросил Кочергин.

В ответ Крапивницкий подцепил ногтем одну из наползающих друг на друга пластинок. Та отскочила, открыв сплетение металлических стержней и пружин.

— А это зачем? — Кочергин показал на «вафельное» полотенце, брошенное кукле на бедра.

— Забываете, товарищ следователь, у меня не один Игорь в стажерах ходит, у меня и дамы есть в отделе. Молоденькие. Впрочем, коли желаете…

Крапивницкий жестом фокусника сорвал полотенце. На месте гениталий зияла черная дыра.

— Где?.. — начал Максим и осекся.

— Я не брал! — прижал руки к груди Крапивницкий.

Кочергин увидел, как сжались в кулаки и побелели пальцы Путилина. С экспертом и впрямь что-то творилось. Обычно шутки такого рода вызывали у него одобрительную ухмылку.

А Крапивницкий блаженствовал, наслаждаясь всеобщим вниманием.

— Должен признаться, искренне рад такому… э-э… знакомству А то все ножи, топоры да автоматы. Никакой фантазии! Проза жизни. Изнанка, так сказать. А тут — поэзия! Мы с Игорем еще покумекаем над этим сокровищем, пока же хочу сделать вам маленький сюрприз.

— Это вы о надписях на голенищах?

— Поперек батьки в пекло лезешь? — Крапивницкий быстро повернулся к Игорю. Тот ответил начальнику невинным взглядом.

— Так что написано? — поторопил следователь.

— Хоть это вам неизвестно, — с облегчением вздохнул заведующий лабораторией. — И то хлеб. «Виноградов. Вторая рота».

— Все?

— Все. А что — мало?

— Негусто. Но и за это спасибо.

Кочергин, Путилин и Максим направились к выходу. В коридоре Путилин бросил:

— На редкость неприятный тип. Циник.

— Иди, я догоню, — отослал Никитина следователь и лишь после этого сказал: — Что не так, Велизарий Валентинович?

— Настроение. Да и вообще, все не так. Можно взглянуть? — Путилин показал на пленки с отпечатками пальцев «кукольника», которые на прощание были вручены Кочергину.

— Пожалуйста.

Судмедэксперт бережно принял пленки, поднес их к глазам. Казалось, изысканный узор папиллярных линий зачаровывает его.

— Почему на кукле их предостаточно, — спросил он, — а в кабине крана отпечатки стерты? Только не говорите о любви к детективам — это Максиму простительно, но не вам. И не повторяйте вчерашнее: что делал куклу один человек, а подвесил другой. Вы же сами в это не верите! Ну, так почему?!!

Кочергин неопределенно пожал плечами, и тут в коридоре появился Максим.

— Михаил Митрофанович! Кукла! Еще одна!

10

У кабинета сидел Никифоров. Трезвый. Увидев следователя, он поднялся с жесткого фанерного стула. Поздоровался хмуро. Михаил Митрофанович отомкнул дверь и пригласил Никифорова войти.

— Значит, так. Я кое-что выяснил. Например, что вы классный водитель и после того, как вас комиссовали, работали шофером. Потом уволились. По собственному желанию. Сомневаюсь, что работа ночного сторожа вам больше по душе. Короче, отправляйтесь в 4-ю автоколонну — знаете, где это? — и оформляйтесь. Месяц поработаете слесарем. Если срывов не будет, дадут руль. Через полгода станете «дальнобойщиком» — концы в тысячи километров плюс сам себе голова. То, что вам надо.

Никифоров исподлобья смотрел на следователя.

— За меня все решили, да? — накаляясь, проговорил он. — Если хочешь знать, я потому ушел, что руки дрожали. Чтобы не сбить кого по пьяни. Я водкой память гасил! Мне же петля мерещится! Понял?

Кочергин снял с плечиков пальто.

— Понял, чего ж не понять. И прекратите истерику, майор! Никто за вас не думает. Решайте сами. А сейчас, извините, тороплюсь. Давайте ваш пропуск, я подпишу.

Эта береза была местной достопримечательностью. Старше ее в городском парке, да и в окрестных лесах дерева не было. Грузная, со следами срубленных капов, она с царственным величием возвышалась посреди небольшой поляны.

На березе висел фанерный щит, по которому расползлись полустертые временем, полусмытые дождями буквы. Надпись гласила, что эта береза была свидетельницей проезда Радищева из Петербурга в Москву, а также других, возможно более значимых, но и более «молодых» исторических событий.

А еще на одном из толстых и корявых, вытянувшихся параллельно земле сучьев, болтался обрывок веревки, на котором час назад висела кукла с лицом удавленника. Сейчас кукла лежала на земле лицом вниз.

— Я их как облупленных знаю, — говорил участковый. Он был в возрасте, с посеченным морщинами лицом, и, нервничая, то и дело снимал фуражку, чтобы провести ладонью по седому бобрику волос. — Они всегда куролесили, но в последний год вроде за ум взялись. Спортом стали заниматься. Я и к тренеру заходил, он на них нахвалиться не может. И вот на тебе!

— Всякое бывает, — не торопя собеседника, сказал Кочергин.

— Они потому начали штангу тягать, что заявить о себе хотели. Ну, в школе, во дворе. Раньше-то как было? Вот тебе школьная форма, ее и носи. А теперь ходи в чем хочешь. Но семьи-то разные, и одежка разная. А что в итоге? Расслоение! На тех, у кого есть плейер в ушах, и на тех, у кого его нет. Эти парни — из «бедных». И не слишком к учебе способных. Как таким среди сверстников утвердиться? Вы-бор-то всего ничего: оборотистость и сила! Но они и ловчить, ну, торговать по мелочи, тоже не умеют. Вот и пошли мускулы подкачать, чтобы в драках не пасовать. Потом уж загорелись… Мальчишки, одним словом. Но вот же незадача: спорт, конечно, дело благородное, а все же подвернулась возможность прибарахлиться — и не устояли ребятки.

— Из вас хороший адвокат получился бы, — заметил следователь.

— Какой из меня адвокат… — Участковый снял фуражку и пригладил волосы. — Адвокат снисхождения просит, оправдания, я же объяснить пытаюсь. И не вам даже — себе. Я их утром встретил. Бегут голые по пояс, в кроссовках разношенных, а в руках шмотки. Я, понятно, спрашиваю: «Откуда вещички?» — «Нашли», — говорят. А глаза так и шныряют, так и шныряют. Короче, раскрутил я их, это у меня запросто, тогда и позвонил куда следует, доложил, значит. Странное все же дело.

— Уж куда странней, — согласился Кочергин. — Давайте их сюда.

«Мальчишки» были на полголовы выше следователя, вдвое шире в плечах и, конечно же, слыхом не слыхивали о подагре.

— Рассказывайте.

— Чего рассказывать-то? — Один из «мальчишек» перестал разглядывать траву под ногами и опасливо покосился на следователя.

— Все.

— Все? Ну, у нас по утрам пробежка. До березы и обратно. Бежим. Сделали ускорение. Он, — последовал кивок в сторону приятеля, — первым на поляне оказался. Выскочил на нее и ка-а-к грохнется на землю! И шары по семь копеек. Глаза то есть. Очканул. Перепугался, в общем.

— Ничего я не испугался, — обиженно сказал второй «мальчишка» писклявым голосом, никак не вязавшимся с его габаритами.

— Что же тогда землю носом рыл? Брось, я сам чуть не обделался. А потом посмотрели, а это и не человек вовсе! Манекен. Как в магазине. Подошли мы, рассмотрели все толком, хотели участковому сообщить, но передумали.