— Больше не хочу, — сказал Кочергин, проглотив две ложки манной каши. — Не сердись. — Он заискивающе улыбнулся.

— Если бы я колбаски копченой нарезала, ел бы и нахваливал. Но ведь нельзя тебе!

— Я и не прошу. Находился просто. Ничего не хочу.

Руки жены легли ему на плечи.

— Миша, ну зачем ты все сам и сам? Нужен человек — вызови в Управление. До пенсии считанные дни, а ты носишься по городу, будто молодой.

Объясняться с женой Кочергину не хотелось.

— Володя дома? — спросил он.

— У себя.

Перед комнатой сына Кочергин остановился, испытывая доселе неведомую потребность постучать и осведомиться, можно ли войти. Одернул себя и вошел без стука.

Володя лежал на кушетке с книгой в руках.

— Привет.

— Привет.

Кочергин прошел к письменному столу, сел в кресло, наткнулся на его вопрошающий взгляд. Он почувствовал себя неловко, как человек, который сознает, что неинтересен собеседнику, но по тем или иным причинам не может оставить его одного.

— Что читаешь?

— Хемингуэй. «Фиеста».

— A-а… Коррида. Солнце. Любовь. И герой импотент. Лишний человек. Слабый.

Глаза сына сузились. Он будто решал: стоит ли отвечать? Но сказал:

— Он не слабый, папа, Джейк Барнс — мертвый. Ему так кажется. Что его убили на войне. Но он ест, пьет, ходит, говорит, в общем, живет, а значит, он — сильный. Не знаю, как бы я повел себя, окажись на его месте — на собственных поминках.

Лицо у Володи было недовольное. Открытость в общении с родителями не была ему свойственна. Последние лет пять.

Кочергин коснулся кончика носа, потрепал его и произнес неуверенно, сглаживая неловкость:

— Вообще-то, я давно читал, подзабыл. Знаешь, на нас в свое время прямо волны накатывали: Кронин с его «Цитаделью»; потом Ремарк и «Три товарища»; потом Хемингуэй… Наверное, мы слишком торопились читать, слишком жадно читали. Сейчас вот говорят, слышал наверное, что читать прежде было интереснее, чем жить. Чушь, конечно, но что-то в этом есть.

Володя молчал. Кочергин посидел с минуту, потом тяжело поднялся.

— Не буду мешать. Да и спать хочется…

Укладываясь рядом с ним, Татьяна Васильевна спросила:

— Что Володя?

— Так, поболтали о литературе.

— Ты серьезно?

— А что в этом особенного?

Кочергин долго не мог заснуть, лежал неподвижно, опасаясь потревожить жену, вспоминал разговор с Путилиным и думал, что становится законченным вруном.

7

Никитины курили, сосредоточенно пуская кольца дыма — у кого красивее. Курить в постели было их привилегией: мама пыталась бороться — не получилось.

Сна не было ни в одном глазу.

Ближе к вечеру к ним завалились Генка и Павел. Инициатором «мальчишника» был Генка, единственный в компании «женатик». Его «половина» уехала к приболевшей матери в Новгород, а потому уже третий день Генка полной грудью вдыхал сладкий воздух свободы. В этот вечер, вооружившись бутылкой ныне супердефицитного «Агдама» — нашел же где-то! — он заскочил к Павлу и потащил его к близнецам.

Они расположились на кухне. Тянули вино, само по себе напоминавшее о прошлом, и трепались «за жизнь». Группируясь по трое, посмеялись над Генкой с его негаданно обретенной свободой, осудили Павла за затворничество. Потом вспомнили школу, которую прошли плечо к плечу от первого класса до выпускного; вспомнили учителей. Ну и армию, конечно, тоже вспомнили. Пусть после дембеля и прошло немало лет, никто не забыт и ничто не забыто.

— Кого-кого, а Шапиро я на всю жизнь запомню, — сказал Павел. — Ох, и поизмывался он надо мной!

— Еврей, — все объясняющим тоном сказал Генка.

— Не пори чушь! — оборвал его Игорь. — Нам с Максом в «опекуны» чистокровный русак достался — Иванов и по имени Иван. Та еще скотина!

— А эти, — подключился Максим, — как их, ну, друганы?

— Баргикас и Сургишвили.

— Во-во, продыхнуть не давали.

— Да ладно вам, — отмахнулся Генка. — Ну, брякнул, а вы и навалились.

— А все же, — Павел покрутил в пальцах рюмку — не все так просто с «дедовщиной» этой. На учениях «деды» всегда за двоих пахали — за себя и за «молодого», который пока ни хрена в службе не смыслит. Тот же Шапиро пять километров «зеленого» на загривке пер, когда тот ноги в кровь сбил. А стрельбы уже начались, шальной снаряд — и всем шиздец.

— Нам еще повезло, — сказал Игорь. — Вместе служили. Близнецам по закону положено. Вам туже пришлось.

Павел криво усмехнулся:

— У нас белорус один был, такой бугай! Его «деды» поначалу не прессовали. Потом врезали по пьяни, а он не ответил. Тут-то его и принялись долбать. Так он электролита глотнул. Насилу откачали. За него еще круче взялись. Тогда он гвоздь проглотил. Увезли в госпиталь. Обратно не вернулся, в другую часть перевели.

— У нас «молодые» заявления писали, — сказал Генка. — В Чечню просились. Думали, там лучше будет.

— А не выпить ли нам? — предложил Максим.

И все немедленно, по-ерофеевски, выпили — за армию, в которой уцелели.

До блеска начищенный поднос луны завис в правом верхнем углу окна. Луна была большой и яркой.

— Макс, задерни шторы.

— Задерни.

— Выбросим?

Они выбросили на пальцах. Вставать выпало Максиму. Он спрыгнул с кровати, зашторил окно и вновь нырнул под одеяло.

Игорь загасил в пепельнице сигарету, закинул руки за голову.

— Я чего в толк не возьму. Как сами-то не опас-кудились? Ведь когда «дедами» стали, вытворять могли, что только в голову придет. Власти-то сколько! Как не скурвились? Ведь было искушение…

— Было, — подтвердил Максим. — Знаешь, мне до сих пор побудка снится. Дневальный орет, «дедушки» спят, а мы, «молодые», сыплемся со вторых ярусов, портянки мотаем…

— Сапоги! — перебил брата Игорь, приподнимаясь на локте. — Сапоги на кукле были армейские.

— Что? — Максим выронил сигарету, полез за ней под кровать.

— Со шнурками! Чтобы при прыжках с парашютом не сваливались.

Максим замер, стоя на коленях между кроватями.

— Точно! В таких десантура шиковала. Тряслась над ними. А это значит…

— …внутри на голенищах должна быть фамилия владельца! — заключил Игорь. — Они их подписывали, чтобы не сперли.

Максим засмеялся:

— С утра и проверим. Утрем нос Кочергину!

Они еще поговорили, еще поворочались. И заснули.

8

В лужах плавали желтые листья.

Сквозь туман виднелась размытая дождями проселочная дорога.

По дороге шел человек. В колее по пояс.

Человек плакал, и это было странно, потому что глаз у него не было.

Подергивалась кожа на скулах. Человек порывался что-то сказать, но ему мешал язык, вывалившийся изо рта красно-синей тряпкой.

Это был Володя. Сын…

Кочергин проснулся. Сердцу было тесно в грудной клетке. В клетке…

Рядом тихо всхрапывала жена. Кочергин подтянул одеяло повыше. Ноги крутило и ломало. До рассвета еще далеко. Надо терпеть.

9

— Ах, какие гости! Милости просим! Чувствуйте себя как дома.

Крапивницкий был суетлив и подобострастен. Он ломал комедию. Он скоморошничал всегда, не выбирая партнеров, но заботясь о декорациях.

— Осторожно, у нас здесь проводок протянут, не ровен час споткнетесь. А тут вот термостатик — не пораньтесь, у него углы острые. Куколкой интересуетесь? Не вы один, Михаил Митрофанович, не вы один. Игоречек, гордость наша, заявился, лишь третьи петухи пропели. И уважаемый эскулап Путилин только-только заглянул.

Велизарий Валентинович выступил из-за стеллажа с ретортами, и Кочергин отметил, что выглядит судмедэксперт неважно: бородка торчком, у губ глубокие складки, глаза блестят, будто в них накапали белладонны.

— Что же вы? Прошу, прошу.

Крапивницкий провел следователя, эксперта и близнецов в соседнюю комнату.

Прямо против двери находилось огромное — от стены до стены — окно, сквозь которое в комнату вливались солнечные лучи. В этом потоке нежился распластавшийся на прозекторском столе обнаженный человек.