Кочергин повернулся в судмедэксперту.

— Вы были правы, Велизарий Валентинович. Он просто тянул время.

Путилин поправил очки и толкнул дверь.

В комнате было темно.

— Я сейчас.

Старик зашарил по стене в поисках выключателя. Электрический свет залил комнату.

— Ему так, в полумраке, спокойнее, — объяснил старик. — А по мне — мышеловка.

Старик прошел к окну — тапочки без задников шлепали его по пяткам, — и отдернул тяжелые пыльные шторы. Искусственный свет тут же растворился в естественном.

— И верхний свет никогда не зажигает, настольной лампой пользуется.

Казалось, Кочергин не слушает старика, бесцельно слоняясь по комнате, точно случайный гость на случайном дне рождения. Постоял у окна, открыл и закрыл платяной шкаф, потом присоединился к судмедэксперту, замершему перед столом Арефьева.

Из-под листа поцарапанного оранжевого плексигласа, покрывающего столешницу, на них смотрел смеющийся парень в футболке, джинсах и кроссовках. Арефьев щурился от солнца. За ним были безлюдный пляж и море.

Фотография была крупная — 18 на 24. Рядом с ней терялись несколько небольших снимков.

И на всех был он, Женя. Вот с автоматом, в военной форме, припорошенной пылью. И сапоги в пыли.

«Уж не те ли это сапоги?» — подумал следователь. Маленькая карточка — черно-белая, желтоватая, явно недодержанная в закрепителе. Женя у станка. Совсем пацан, но уже в робе — отцовской, наверное.

Еще фотография. Что это? Выпускной вечер? Костюм, туфли, галстук. И девушки в светлых платьицах. Будто мотыльки.

И еще одна: серый казенный халат, бинты на голове, костыли и улыбка. Может быть, его последняя улыбка. Известие о гибели родителей навсегда сотрет ее с губ. И вообще это уже был другой человек, лишь отдаленно напоминающий того, что смеялся в объектив посреди пустынного пляжа.

— Михаил Митрофанович, — позвал Никитин. — Книга! Та самая. Помните, ну, про рекламный трюк? А вот и та реклама.

На перекладине, уронив голову на грудь, висел «удавленник».

— Здесь закладка.

— Вижу. — Кочергин захлопнул книгу. Больше закладок в ней не было.

Он окинул взглядом стеллаж. Обычный набор российского интеллектуала: от Апдайка и Павича до Гоголя и Аксенова. Правда, очень много детективов. Даже неприлично много.

— В этой секции, — подсказал Игорь, обращая внимание следователя на полку справа.

Кочергин пробежал глазами названия. «Куклы мадам Менделип», «Три толстяка», «Кукольный дом», просто «Кукла», «Долина кукол», «100 лет криминалистики» Торвальда, «Кукловоды» Хайнлайна, «Приключения Буратино», «Пиноккио» и «Урфин Джюс и его деревянные солдаты», «Имя розы» Умберто Эко, «Смерть Ивана Ильича» и «Живой труп» Толстого, медицинские справочники и учебники, пособия по токарному делу, «Франкенштейн» Мери Шелли… И закладки, закладки, частокол узких бумажных полосок.

Путилин достал толстый том, открыл на заложенной странице, прочитал вслух:

— «Циклофрения, также называемая маниакально-депрессивным психозом, может тянуться с длительными периодами ремиссии».

Голос Велизария Валентиновича был бесцветен.

Кочергин поставил книгу с рекламным «удавленником» на полку, взял журнал, лежащий поверх книжного ряда. Прочитал про себя: «Совершенно неважно, кем является художник. Если глубоко изучить его творчество, то обнаруживается закономерность: он и его работа — это одно и то же». Он хотел спросить, кто такой Артур Миллер, если писатель, то хороший ли, но Игорь, по примеру эксперта тоже доставший книгу, уже читал вслух:

— «Конечно, все это трогало меня очень мало и ничуть не служило помехой для моего умирания». — Он показал обложку. — Салтыков-Щедрин. «Убежище Монрепо».

— Все по формуле Гете, — сказал старик, смиренно стоявший рядом с ними. — «Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу тебе, кто ты».

— Выходит, он себя куклой считал. Так весь мир — театр! — Игорь пожал плечами. — Мы все марионетки. Банально…

— Для вас, молодых, все банальность! — приметно дергая головой, зло сказал Путилин. — Стесняетесь их и забываете, чтобы потом открывать заново. Истина всегда банальна. И заповеди Христовы тоже!

— Да я не то хотел…

— Довольно цитат! — оборвал стажера Кочергин и повернулся к старику: — Женя верит в Бога?

— Нет, — вздохнул тот и поежился. — По нему, так это хитрость духа. Женя считает, что в самом человеке заключено наказание и спасение.

— Михаил Митрофанович, — сказал Игорь, — разрешите?

Он смотрел на следователя, а палец его лежал на клавиатуре магнитофона, которую он прикрыл носовым платком. Положено!

Кочергин кивнул.

Игорь нажал на клавишу, и комнату заполнил нарочито надрывный молодой голос: «А солдатика замучила тоска. Он стрельнул в себя и больше ни при чем».

— Выключите… это! — выдавил Путилин.

— Выключи, Игорь, — сказал Кочергин.

Никитин снова нажал на клавишу. Стало тихо.

Тут в кармане следователя ожил телефон. Кочергин достал трубку.

— Это ты, Максим?

Разговор был коротким, а приказ-обращение к Путилину и Никитину после его окончания и вовсе односложным:

— Едем!

Пока Никитин опечатывал комнату, Кочергин задал старику еще один вопрос:

— Судя по полкам, Женя любит детективы, так?

— Он любит, когда торжествует добро и все кончается хорошо.

— В жизни это редкость, — сказал следователь.

Небо было безутешно, заливая город печальными слезами дождя.

На лестнице Кочергин сказал: «Максим нашел его». Его не стали пытать о подробностях, и следователь был рад этому. События влекли его за собой, и он не мог повлиять на их ход. По большому счету от него ничего не зависело и прежде… Он просто шел по чужим следам. Следователь…

«Уазик» выскочил на проспект.

Кочергин взглянул на Путилина и подумал, что тот, видимо, испытывает схожие чувства, что и в нем все застыло в ожидании развязки.

Игорь с мрачным видом смотрел в окно.

Ехать оказалось недалеко. В помпезном здании, выстроенном в «сталинском» стиле — таких в городе имелось с десяток, — было этажей пятнадцать. На балконах мокло белье.

От стены дома отделился Максим. Пока шли к подъезду, он торопливо рассказывал:

— Дрянь она порядочная. Это ведь не он — она его бросила! Он себя пересилил, признался, что после ранения разве что наполовину мужчина. Конечно, понять ее можно. Но могла бы и по-другому в сторону уйти, поделикатнее. Чего ж по живому резать? А она высмеяла.

Шедший за братом Игорь выругался, что было совсем не в его стиле.

— Встретила она его случайно неделю назад. Арефьев ничем себя не выдал, ну, что таит обиду. В общем, то, се, напоследок обмолвился, что ремонтирует лифты, сказал и где — в ДЕЗ. Работает недавно, рекомендуется с самой лучшей стороны, нахвалиться не могут: матчасть списывать пора, а он отладил. В этом доме, на чердаке, у него мастерская. Ночует он там частенько, но в ДЕЗе смотрят на это сквозь пальцы. Главное — трезвый всегда, исполнительный, вежливый. Сейчас Арефьев там, на чердаке. Это точно. За дверью станок работает — слышно.

Лифт остановился на последнем этаже. Лязгнула сетчатая дверь.

Они поднялись еще на один пролет. С трудом разместились на крохотной площадке перед обитой жестью дверцей.

Кочергин постучал.

Тишина.

Кочергин опять постучал — громко, требовательно.

— Арефьев, откройте! Милиция!

За дверью что-то упало. Знакомый стук, так падают табуретки…

Путилин оттеснил следователя, забарабанил изо всех сил.

— Откройте! Женя! Пожалуйста! — Он навалился на дверь, но та даже не шелохнулась.

— Ломайте! — приказал Кочергин.

Максим примерился и ударил ногой чуть ниже замочной скважины.

Дверь распахнулась.

Под потолком висела кукла. Кочергину вдруг стало нехорошо: ему показалось, что кукла дергается в петле. Мгновение спустя он понял, что это человек.

Путилин оттолкнул его, вбежал в мастерскую, схватил Арефьева за ноги, приподнял.

— Режьте! Скорее!